Он стоял там молча, опираясь плечом о косяк, и выражение его лица было столь непроницаемым, что Ева не сразу поняла: смеяться при нем — уже риск или еще нет.

Марта исчезла мгновенно, будто ее ветром сдуло.

Кайрен вошел внутрь медленно, оглядывая комнату. Полки с травами. Чистое белье. Списки Рины. Открытую дверь в сушильню. Шум со двора, где кто-то спорил из-за ящиков с золой. И Еву — с подвернутыми рукавами, распущенной прядью у виска и крошками сухой коры на ладони.

— Я, кажется, опоздал к чему-то важному, — сказал он.

— К редкому моменту, когда Марта шутила, — отозвалась Ева. — Это и правда историческое событие.

Угол его рта дрогнул.

— Во дворе говорят, что здесь теперь кормят лучше, чем в казарме.

— Неудивительно. В казарме, как выяснилось, людей легче списать, чем бульон им сварить.

Он скользнул по ней взглядом, задержавшись на лице дольше, чем следовало бы. Ева уже научилась распознавать эти мгновения: когда он смотрит не только как хозяин, проверяющий, не рухнула ли очередная затея, но и как мужчина, которому что-то мешает и он сам пока не решил, что именно.

— Фарн встал сегодня с койки, — сказал Кайрен.

— Я знаю. И велела посадить его обратно. С раной в бедре подвиги лучше не начинать.

— Он все равно попытался выйти во двор.

— Это потому, что у вас в доме упрямство, кажется, передается вместе с фамильным серебром.

На этот раз он усмехнулся уже заметнее.

Но улыбка исчезла быстро.

— Север говорит о вас, — сказал он после паузы.

Ева пожала плечом.

— Северу нечем заняться?

— Как раз наоборот. Но теперь, когда речь заходит о помощи, о бульоне, о чистом белье, о детях в шахтерском поселке, говорят не “у лорда попросить”, а “идти к леди”.

Слова прозвучали ровно. Но Ева услышала под ними все, чего он не сказал вслух.

Это тревожило его.

Не потому, что он ревновал к вниманию, как глупый самолюбивый мужчина. Нет. Гораздо хуже. Потому что смещение надежды в доме — это всегда смещение власти.

— Вам это не нравится? — спросила она.

— Мне это опасно.

Ответ был честным. И потому невыносимо точным.

Ева отложила полотно.

— Люди идут не ко мне лично, Кайрен. Они идут туда, где им не врут и не дают помереть за свои же деньги.

— Для толпы разница невелика.

— А вы называете своих людей толпой?

Он помолчал.

— Я называю их Севером, — сказал он. — А Север умеет любить так же опасно, как ненавидеть.

В этом был смысл. Очень северный, очень горький и, к сожалению, очень правдивый.

Ева взглянула в окно. Во дворе женщины из артели как раз разгружали старые рамы для зимнего сада. Кто-то смеялся. Кто-то ругался на кривой гвоздь. Мальчишка из шахтерского поселка, вчерашний кашляющий ребенок, бегал с охапкой мелких щепок для кухни. И все это двигалось, шумело, жило.

— Пусть хотя бы кто-то здесь снова научится любить не только страх, — сказала она.

Кайрен долго смотрел на нее.

— Вас будут ненавидеть за это сильнее, чем меня, — произнес он тихо.

— Уже начали?

— Уже.

Он подошел ближе и положил на стол запечатанное письмо.

Плотная бумага. Темный сургуч. Тонкая, явно женская рука на адресе.

— Что это? — спросила Ева.

— Первый отклик знати на то, что дом ожил не по их правилам.

Она подняла письмо, повертела.

— От кого?

— От моей двоюродной сестры.

Имя он произнес без всякого тепла:

— Селеста.

Вот и первая тень.

Ева сломала печать.

Письмо оказалось коротким, отточенным и холодным, как хорошо заточенный нож.

Дорогой кузен,