— Совет увидит, как этот дом перестал выкидывать людей умирать за воротами, — сказала она. — А вы либо уходите, либо я велю выставить вас вместе с вашими мехами.

На миг повисла тишина.

Лада застонала так, что воздух в комнате натянулся, как струна.

Кайрен появился у Селесты за плечом.

— Выйди, — сказал он тихо.

Она резко повернула голову.

— Ты позволяешь ей говорить со мной в таком тоне?

— Я велю тебе выйти.

Ева не видела его лица целиком — только профиль, слишком жесткий даже для него. И этого было достаточно, чтобы Селеста замолчала.

Она вышла, но взгляд, который успела бросить на Еву, был уже не просто злым.

Обещающим.

Дальше мир сузился.

До женского дыхания. До мокрых волос на висках. До горячих рук. До боли, от которой Ладу уже почти трясло. До голосов Хельды и Марены, коротких, деловых, без суеты. До тазов с теплой водой. До полотна. До дрожащих пальцев, которые нужно было распрямить. До того, чтобы не дать женщине сломаться раньше, чем придет нужный момент.

Снаружи кто-то ходил. Шептался. Совет ждал. Селеста, вероятно, кипела от ярости. Кайрен не уходил — Ева чувствовала это по тому, как время от времени скрипела доска у двери. Но все это было далеко.

Слишком далеко.

— Смотри на меня, — сказала Ева, когда Лада в очередной раз судорожно закусила губу. — Не вниз. На меня. Дыши. Еще. Вот так. Не спеши. Ты не одна.

— Я не могу… — выдохнула женщина сквозь зубы.

— Можешь. Просто сейчас не красиво и не быстро. Но можешь.

— Миледи… если ребенок…

— Пока не говори “если”.

Это длилось долго.

Слишком долго для чужого страха. И, возможно, в самый тяжелый момент Ева действительно усомнилась — не в том, что нужно делать, а в том, успеют ли они. Хельда поймала ее взгляд, и в старых, выцветших глазах было то же самое: не паника, а холодный счет времени и сил.

Потом что-то изменилось.

Едва заметно сначала. Новый крик. Иное напряжение. Марена, стоявшая ниже, вскинула голову.

— Еще, — сказала она резко. — Сейчас, Лада. Сейчас!

Ева подалась вперед, удерживая женщину за плечи. Лада закричала так, будто вместе с этим криком рвалась не только боль, но и вся ее жизнь.

И в следующую секунду комнату разрезал другой звук.

Тонкий.

Сердитый.

Живой.

Детский плач.

На мгновение все замерли.

Потом Хельда громко выдохнула и выругалась уже с таким облегчением, что Ева едва не рассмеялась.

Марена подняла ребенка выше, быстро обтирая полотном.

— Девка, — сказала она хрипло. — Злая. Значит, жить будет.

Лада не сразу поняла. Смотрела в потолок пустыми глазами, тяжело дыша, будто еще не верила, что не умерла в этом крике. Потом услышала плач. Лицо ее дрогнуло. И женщина заплакала уже иначе — не от боли, а как плачут те, кого внезапно отпустила смерть.

Ева только тогда почувствовала, что у нее дрожат руки.

Дверь приоткрылась.

— Ну? — хрипло спросил мужской голос снаружи.

— Живы, — рявкнула Хельда. — Оба! И если кто ввалится раньше, чем я скажу, огрею ковшом!

За дверью кто-то всхлипнул, кто-то, кажется, перекрестился. И почти сразу по двору прокатился тот особый, мгновенно узнаваемый гул, который бывает, когда плохую весть ожидали слишком долго, а пришла хорошая.

Ева села на край койки, потому что ноги вдруг стали ватными.

Марена подала ей туго завернутый сверток.

— Подержите, миледи.

Ева взяла девочку на руки.

Та была красная, сердитая, сморщенная и самая прекрасная живая тяжесть из всех, что ей доводилось держать за последние дни. Маленькое лицо морщилось, ротик открывался для нового крика, кулачок бился о воздух с упрямством, которому позавидовал бы и взрослый северянин.

— Вот и все, — тихо сказала Ева не ребенку даже, а всем сразу. — Вот и хорошо.

Когда она вышла из комнаты, держа на руках сверток, во дворе было так тихо, будто весь дом разом перестал дышать.