до меня дошли весьма тревожные слухи о том, что твоя жена открыла при поместье нечто вроде деревенского лазарета, собирает в доме шахтерок, прачек и вдов, распоряжается кладовыми и допускает в хозяйственные крылья людей без положения. Полагаю, после всего случившегося тебе не до бытовых мелочей, и потому я сочла своим долгом предупредить: подобная “деятельность” быстро превращает благородный дом в посмешище.

Если слухи правдивы, я намерена прибыть в ближайшие дни. Считай это семейной заботой о чести рода.

Селеста Ард-Ровальд.

Ева перечитала письмо один раз. Второй. Потом аккуратно сложила и положила обратно на стол.

— “Семейная забота”, — повторила она. — Как трогательно.

Кайрен не улыбнулся.

— Я предупреждал, что Север не оставит это без ответа.

— Это не Север. Это те, кому выгодно, чтобы он оставался больным и тихим.

— И все же они приедут.

Ева медленно выдохнула.

Она должна была почувствовать страх. Раздражение. Усталое “только не сейчас”. Вместо этого внутри поднялось что-то другое — злое, спокойное упрямство. Почти радость от ясности.

Потому что, пока враги шептались по углам, с ними было труднее. А вот когда они начинают писать письма, звать родню и ехать лично — значит, уже поздно делать вид, будто ничего не происходит.

— Когда? — спросила она.

— Послезавтра, если не занесет дорогу.

Ева кивнула.

— Значит, у нас два дня.

— На что?

Она обвела рукой западное крыло, будто в этом жесте было все сразу: кухня, прачечная, сушильня, зимний сад, женщины с корзинами, живой бульон, чистое белье, Мирен, который впервые за долгое время просыпался без удушья.

— На то, чтобы сделать еще больше, — сказала она.

Он посмотрел на нее так, будто снова пытался понять, как в этом хрупком теле умещается столько упрямой, почти опасной энергии.

— Вы не умеете отступать, — сказал Кайрен.

— Вы тоже, — ответила Ева.

На этот раз он не возразил.

Дверь скрипнула, и в комнату заглянула Рина — раскрасневшаяся, с бледно-зеленым пятном земли на щеке и глазами, полными такой восторженной паники, что Ева сразу насторожилась.

— Госпожа… — выдохнула она. — Простите. Но вам лучше выйти.

— Зачем?

— Там… — Рина сглотнула. — Там люди.

Ева обменялась с Кайреном быстрым взглядом и вышла во двор.

Сначала ей показалось, что речь снова о больных у порога лечебницы. Но нет. Люди стояли не у двери крыла — полукругом, дальше, под самой стеной зимнего сада и у кухонного флигеля. Женщины из деревни. Шахтеры. Прачки. Несколько стариков. Дети. Даже Фарн, бледный как полотно, но упрямо стоящий на костыле у дверей, словно никому не позволил бы загнать себя обратно на койку.

У ног у них лежали корзины.

В одной — яйца. В другой — сушеные грибы. В третьей — шерсть. У кого-то на руках — мешок с картофелем. У кого-то — глиняный кувшин меда. У старика в потертой шапке — связка деревянных ложек.

Ева остановилась.

Тишина во дворе была совсем не той, что в башне. Не тяжелой. Взволнованной.

Из толпы выступила та самая женщина, которая первой принесла ей фальшивые пузырьки из лавки у моста.

— Мы тут… — начала она и запнулась. — Это не милостыня, леди. Чтоб вы не подумали. Просто… раз у вас теперь дело настоящее, а не на словах… кому что по силам.

Она наклонилась и поставила к ногам Евы корзину с сухими яблоками.

Следом шагнула Прасковья с мешком муки.

Потом кузнец — с железными крюками и новыми петлями для дверей сушильни.

Потом шахтер, которому она лечила руку, молча положил на землю мешок угля.

И словно после этого прорвало. Люди подходили один за другим. Без речей. Без красивых поклонов. Кто с кувшином масла, кто с тканью, кто с досками, кто с нитками, кто просто с руками и словами “скажите, что делать”.

Ева не знала, что сказать.

Это случалось с ней редко.