Потом раздался первый женский плач — радостный, громкий, не сдерживаемый. За ним второй. Кто-то из шахтеров выругался с таким облегчением, что Бригта потом, наверное, еще неделю бы припоминала ему эти слова. Тишка рванулся к двери с таким лицом, будто сейчас лопнет от страха и счастья одновременно.

— У тебя сестра, — сказала ему Ева.

Мальчик застыл. Потом заплакал уже всерьез — не от страха, а от того, что не выдержал.

И именно в эту минуту Селеста поняла, что проиграла сцену.

Это было видно так отчетливо, что Еве даже не нужно было смотреть на нее долго. Все уже свершилось без слов. Совет стоял во дворе благородного дома, а люди — слуги, шахтеры, вдовы, дети, прачки — смотрели не на представителей власти и не на родню лорда.

На нее.

Кайрен стоял чуть в стороне. И когда Ева подняла голову, их взгляды снова встретились.

Она увидела в его лице многое. Усталость. Сдержанную ярость. Тот мрачный, опасный свет, который появлялся у него, когда события заходили дальше обычного контроля.

Но еще — уважение.

Настоящее.

Неохотное. Тяжелое. Без единого мягкого жеста.

И потому гораздо более сильное, чем любая благодарность.

Седой представитель Совета подошел первым.

— Значит, это и есть ваш “деревенский лазарет”, леди Ард-Ровальд? — спросил он.

Ева передала ребенка Марене и только потом ответила:

— Нет. Это дом, где человеку не предлагают умереть тихо, чтобы не испортить вам впечатление.

Селеста побледнела.

А второй советник вдруг кивнул.

Совсем чуть-чуть. Но Ева увидела.

Пухлый писарь лихорадочно записывал что-то на дощечке. Вид у него был такой, будто он впервые за службу увидел проверку, которая закончилась не нудным подсчетом овса, а живым криком ребенка.

— Мы осмотрим и это крыло, — сказал седой.

— Разумеется, — ответила Ева. — Только сначала женщина напьется бульона, а ребенок будет в тепле. Проверять можете потом.

Он посмотрел на нее долго.

И впервые за весь день в его лице мелькнуло не только недовольство, но и что-то похожее на уважительную настороженность. Как у человека, который приехал увидеть скандал, а нашел силу, с которой теперь придется считаться.

Осмотр после этого уже не шел по прежним правилам.

Совет видел кухню — и видел, что из нее несут не роскошь, а помощь. Видел прачечную — и понимал, зачем здесь кипятят белье отдельно. Видел сушильню — аккуратную, теплую, живую. Видел теплицу — пока еще скромную, но уже с зелеными ростками, которые на Севере значили больше, чем в столице могут значить драгоценности.

И самое главное — видел людей.

Не толпу.

Людей, которые впервые за долгое время поднимали головы.

Когда один из старших спросил, кто велел устроить артель, первой ответила не Ева.

Сказала Прасковья:

— Леди велела.

Потом Бригта, даже не пытаясь подобрать слова покрасивее:

— И правильно велела.

Потом Марта:

— Дом от этого только крепче стал.

И когда Кайрен услышал это, Ева снова заметила, как он неподвижно задержал взгляд на каждом лице. Не на ней. На них.

Как будто пересчитывал не просто людей.

Стороны.

К вечеру двор опустел. Совет и родственники ушли в главную залу. Ладу перевели в теплую комнату при лечебнице. Девочка спала у матери под боком, сердито сопя крошечным носом. Тишка сидел на сундуке и смотрел на сестру с тем потрясенным обожанием, которое бывает только у детей.

Ева стояла у умывальника в малой комнате и смывала с рук кровь, когда дверь тихо открылась.

Она подумала, что это Рина.

Оказался Кайрен.

Он вошел без плаща, с тем лицом, которое бывало у него после тяжелых решений. Без холода напоказ. Без маски для чужих глаз. Просто жесткий, уставший и опасно собранный.

— Совет уезжает не сегодня, — сказал он с порога.

Ева подняла голову.

— Я так и думала.

— Селеста останется тоже.

— Я тоже так думала.