Кто-то подмешал яд не в еду замка. Не в бочки на кухне. Не в общее. В то, что должно было пойти к больным.

И к Мирену — в первую очередь.

— Мне нужен список всех, кто знал, что Мирену стало легче, — сказала она.

— Полдома, — отрезал Кайрен.

— Тогда начнем с тех, кто испугался этого больше остальных.

Он посмотрел на нее долго.

— Вы думаете о Торвале.

— Я думаю о человеке, который держал лечебницу закрытой, терпел фальшивые лекарства, наживался на долгах и приходил к мальчику без вас. Хотите назвать это как-то иначе — называйте.

Кайрен молчал несколько секунд.

— Я думаю о том же, — сказал он наконец.

Это было больше, чем согласие. Это было начало трещины в том порядке, что держался здесь годами.

— Но пока у меня нет доказательств, — добавил он. — А обвинять без них я не стану даже его.

— А я стану лечить без вашего разрешения, если увижу, что ребенка снова пытаются добить, — спокойно ответила Ева.

Бригта зажмурилась. Хельда закатила глаза так, будто устала от них обоих.

И неожиданно Кайрен усмехнулся.

Только уголком рта. Коротко. Мрачно.

Но это была первая улыбка, которую Ева увидела у него по-настоящему.

— В этом, — сказал он, — я уже не сомневаюсь.

Слова прозвучали почти как признание.

И именно поэтому стали слишком опасными.

Ева не успела ответить — в коридоре послышались быстрые шаги, и в дверь влетела Рина, сбив на ходу платок на плечи.

— Госпожа! — выдохнула она. — Господин Мирен проснулся. И… и плачет.

Все изменилось сразу.

Кайрен уже шел к двери. Ева — следом. Они не бежали, но замок, коридоры, лестницы вдруг стали тесными и медленными. Рина пыталась поспевать, сбиваясь на шепот о том, что Аста не смогла его успокоить, что мальчик кашляет, но не сильно, что ему, кажется, приснилось что-то дурное.

Когда они вошли в северную башню, Мирен действительно не кричал — у него не было на это сил. Он лежал на боку, вцепившись пальцами в край одеяла, и плакал молча, зло, как плачут дети, давно отучившиеся верить, что слезы что-то меняют. Аста сидела рядом, беспомощно гладя его по плечу.

— Вон, — прошептал он, едва увидев тень в дверях. — Не надо. Не надо их.

— Это я, — сразу сказала Ева и подошла к кровати.

Мирен вскинул голову. Заметил ее. Потом увидел за ее плечом Кайрена — и в глазах на секунду вспыхнул тот же самый страх, что Ева уже видела у слуг. Не перед человеком. Перед тем, что может случиться после него.

Ева села на край кровати.

— Тише, — сказала она. — Никто тебя не тронет.

— Они опять закроют? — выдохнул мальчик. — Я слышал… внизу… Аста плакала…

Аста всхлипнула и отвернулась.

Ева положила ладонь на горячие пальцы Мирена.

— Не закроют.

— Ты обещала, — прошептал он.

— И я не передумала.

Он сглотнул, тяжело, судорожно. Потом вдруг посмотрел мимо нее — на Кайрена.

Ева обернулась.

Дракон стоял у окна, слишком большой для этой маленькой комнаты, слишком неподвижный. Не приближался. Не уходил. Просто смотрел на сына так, как будто не знал, имеет ли право подойти.

— Отец… — хрипло произнес Мирен.

Кайрен сделал шаг вперед.

— Я здесь.

Всего два слова. Но даже их мальчик, похоже, не ожидал. Взгляд у него дрогнул. Он перевел глаза обратно на Еву, снова вцепился в ее пальцы — уже обеими руками, с такой отчаянной силой, что ей стало больно.

И сказал то, от чего замерла вся комната:

— Мама… не уходи.

Слово упало в тишину тяжело, почти оглушительно.

Аста закрыла рот ладонью.

Рина побледнела так, будто сейчас сама упадет.

Даже огонь в печи будто притих.

Ева почувствовала, как по спине проходит медленный, ледяной жар. Не от неожиданности даже — от того, как это прозвучало. Не ошибкой языка. Не детской игрой. Голодом.

Голодом по кому-то, кто останется.

Она не была ему матерью.

Не могла ею быть.