Вот теперь Ева подняла голову окончательно.

В его голосе не было мягкости. Не было доверия. Но было другое — усталое, злое признание того, что держать дом как прежде уже не выйдет.

— Отдельные запасы, — сказала она сразу. — Не из общих кладовых, где до них может дотянуться любой. Своя кухня при лечебнице. Не большая, хотя бы с очагом и местом для бульонов. Прачечная с кипятком и бельем, которое не таскают по всему дому. Комната для сушения трав. И…

Она осеклась, потому что в голове внезапно всплыло вчерашнее окно галереи, выходящее во внутренний двор, и за ним — старое стеклянное строение, в первый день показавшееся ей просто очередным призраком прежнего хозяйства.

— И зимний сад, — закончила она. — Или теплица, если здесь была такая.

Кайрен чуть нахмурился.

— Была.

— Значит, нужна и она.

Он смотрел на нее так, будто пытался понять, откуда в сломанной, сосланной женщине столько упрямой, почти хозяйственной жадности к делу.

— Для трав? — спросил он.

— Для трав, зелени, лука, отваров, пищи для больных, рассады к весне. Для того, чтобы дом перестал быть только местом, где расходуют и гниют запасы. И еще, — добавила она, — мне нужны женщины. Не служанки на подхвате, а те, кто будет работать постоянно. Сушить, стирать, кроить полотно, варить бульоны, следить за травами.

— Вы собираетесь устроить в поместье ремесленный двор?

— Я собираюсь устроить место, где люди перестанут дохнуть от грязи, холода и чужой выгоды.

Он очень медленно кивнул.

— Берите.

Одно слово. Но на этот раз Ева не стала переспрашивать. Только чуть сузила глаза:

— Так просто?

— Нет, — ответил Кайрен. — Совсем не просто. Но после сегодняшнего я предпочту шум живых людей тишине, за которой что-то травят.

Она невольно задержала на нем взгляд.

Это был первый раз, когда он сказал не как лорд, не как холодный хозяин, а как человек, которого задело лично.

— Хорошо, — сказала Ева.

— Хорошо, — повторил он.

И в этой короткой, сухой перекличке было больше согласия, чем во всех их предыдущих спорах.

Мирен шевельнулся во сне и, не просыпаясь, снова сжал ее руку.

Кайрен посмотрел на сына. Потом — на Еву.

— Побудьте с ним до утра, — сказал он после короткой паузы. — А потом начнем.

Не приказ. Не просьба. Что-то между.

Ева кивнула.

Он уже развернулся к двери, когда она произнесла:

— И еще.

Кайрен остановился.

— Если вы снова оставите все Торвалю, — сказала она тихо, — мы оба знаем, чем это кончится.

На этот раз он не обернулся сразу.

— Не оставлю, — ответил он через плечо.

И ушел.

Утро началось не с солнца — с дыма, шума ведер и тяжелого, сладкого запаха капустного бульона.

К западному крылу Бригта примчалась раньше Лис, раньше Марты, раньше Ольда. Ввалившись в приемную с растрепанным узлом волос и красным от ветра лицом, она с порога объявила:

— Если вы хотите свою кухню, брать надо старую хлебную у прачечного двора. Там очаг живой, только замурован наполовину. Я с Ольдом глянула. Если руки приложить, к вечеру можно суп варить.

Ева, едва успевшая отнять у себя чашку холодного чая, даже не удивилась.

— Доброе утро и вам тоже.

— Утро у нас с тех пор доброе, как люди в очереди перестали дохнуть у порога, — буркнула кухарка. — Так что идете смотреть или я зря ноги ломала?

Ева поднялась.

Тело отозвалось на движение тупой ломотой во всем сразу — в плечах, шее, затылке, пояснице. Спала она не больше пары часов, да и то урывками, между Миреном, тревожной тишиной башни и мыслями, которые отказывались стихать. Но странным образом именно эта тяжесть делала ее яснее. Дом не дал бы ей времени на слабость. Значит, и она не станет просить.