— Этого ко мне, — бросала она, увидев старую язву или натруженную спину. — А этого к вам, у него дыхание дурное.

Так они и работали — быстро, резко, без красивых слов.

Именно во второй половине дня к столу Евы подошла женщина, которая все перевернула.

Она была невысокая, сухощавая, лет сорока, в темной платке и с руками, белыми от муки или извести. На руках у нее висел мальчик лет десяти — не больной, просто сонный и худой. Женщина не кашляла, не стонала, не просила осмотреть себя первой. Она просто положила на стол перед Евой три маленьких пузырька и полотняный мешочек.

— Это нам в поселке продают, — сказала она. — На кашель, на раны и от лихорадки. Сказали, вы разбираетесь. Посмотрите, за что мы платим.

Ева взяла первый пузырек. Запах был слабый, водянистый. Во втором — густой жир с чем-то травяным, но слишком резким и прогорклым. В мешочке — сушеная труха, вперемешку с палками и пылью.

— Кто продает?

— Лавка у моста, — ответила женщина. — От имени замка. Говорят, товар проверенный, северный. За ним управляющий смотрит, чтобы фальши не было.

Хельда резко подняла голову.

— Покажи.

Ева молча передала ей пузырек.

Старуха понюхала, лизнула кончик пальца, хмуро раскрыла мешочек и двумя пальцами растерла щепотку содержимого.

— Это не лекарство, — сказала она наконец так тихо, что стоявшие рядом люди невольно подались вперед. — Это мусор. Тут половина сорной травы, половина старой пыли. А в жире — прогорклое сало с резким настоем, чтоб воняло как сильное.

Женщина дернулась, будто ее ударили.

— Но мы платим… — прошептала она.

— Сколько? — спросила Ева.

Та назвала цену.

В комнате стало тихо.

Даже Бригта, стоявшая у двери с пустой миской, выругалась вполголоса.

Потому что сумма была не просто большой. Она была такой, за какую зимой в бедной семье покупают муку, соль и дрова на неделю.

— И это берут многие? — спросила Ева.

Женщина горько усмехнулась.

— Все, кто может. А кто не может — берут в долг. Потом с мужей в шахте вычитают.

Ева не сразу поняла.

— Кто вычитает?

— Надсмотрщики. Через лавку. Скажут — взял мазь, взял траву, взял уксус. Потом из платы снимут. Или из угля. Или из пайка.

Вот оно.

Не одно жадное лицо. Не один плохой лекарь. Схема.

Больные платят за труху, которую им продают от имени замка. Те, кто не может сразу, лезут в долг. Долг вычитают из работы. Мужчины идут в шахту больными и голодными, потому что пайка меньше. Болезни становятся тяжелее. Люди снова идут за “лекарством”. И кто-то на каждом круге этой петли снимает свою долю.

Ева почувствовала, как холодеют пальцы.

Хельда тоже все поняла. Это было видно по тому, как сжался ее рот.

— Я думала, просто дурят, — сказала она глухо. — Но чтоб вот так…

— Кто держит лавку у моста? — спросила Ева.

Ответила не женщина, а тот самый шахтер с рассеченной ладонью, которому Ева утром вычистила рану.

— Формально — двоюродный брат Торваля. По факту — все знают, чьи там ключи и чьи люди ходят за вычетами.

В приемной зашевелились. Кто-то закашлялся. Кто-то отвел глаза. Несколько человек переглянулись с тем особым выражением, которое бывает, когда вслух произнесли то, о чем и без того все знали, но боялись назвать.

Ева медленно положила пузырек на стол.

Теперь пазл складывался слишком хорошо.

Закрытое лечебное крыло. Деревенская лекарка, которую вызывают только “когда совсем прижмет”. Продажа дряни по завышенной цене через замковую лавку. Долги, вычеты, шахта, запущенные болезни.

И посреди всего этого — Торваль, который так не любил перемены.

— Бригта, — сказала Ева, не повышая голоса. — Сколько в кладовых уксуса и соли?

Кухарка моргнула.

— Уксуса мало. Соль есть.

— Воды кипятим больше. Полотно экономим, но не жалеем на грязные раны. И еще: никого больше не отправлять из лечебницы в лавку у моста за “лекарством”. Ни за чем.

— Поняла, — коротко сказала Бригта.

— Хельда, мне нужно знать, что из трав и простых вещей мы реально можем делать сами, без их лавки.