— Я к вечеру напишу, — сказала старуха. — И покажу, где брать дешевле, если не у себя.

— Пиши.

Женщина с пузырьками вдруг прижала мешочек к груди так, будто тот обжигал.

— Миледи… — прошептала она. — Так нас столько времени травили?

Ева посмотрела на нее.

— Нет, — сказала она после короткой паузы. — Вас обкрадывали. И делали это так, чтобы болезнь была им выгодна.

Это было почти хуже.

Слух разнесся по лечебнице мгновенно, как огонь по сухой траве. Очередь у двери не исчезла — наоборот, к вечеру выросла. Люди шли уже не только за помощью. За проверкой. Приносили баночки, мази, мешочки, порошки, старые настои, купленные у лавочника, выданные в шахте, присланные через надсмотрщика. И почти каждый раз картина повторялась: слабые смеси, грязные травы, прогорклый жир, уксус, разбавленный до бессилия, ткань, которой перевязывать рану значило только сильнее ее разозлить.

К вечеру Ева уже не сомневалась: кто-то наживался не на одной беде, а на всем сразу — на невежестве, страхе, голоде, морозе и самой простой человеческой надежде, что за деньги тебе дадут помощь, а не красивую упаковку смерти.

И именно тогда она совершила ошибку.

Не страшную на вид. Очень человеческую.

Когда очередь поредела, а в западном крыле остались только свои — Лис, Хельда, Бригта и две усталые деревенские женщины, — Ева позволила себе выдохнуть. Всего на минуту. Стоя у стола, заваленного полотном, травами и чужими склянками, она вдруг почувствовала, что пальцы больше не слушаются.

— Сядьте уже, — резко сказала Бригта. — А то сейчас сложитесь поверх этих банок, и мне потом объясняй всем, почему у нас еще одна больная.

— Я не больная, — машинально ответила Ева.

— Пока нет, — буркнула кухарка.

Хельда в это время разбирала принесенные запасы. Пучки северного чабреца, листья от кашля, мешочки с корой, баночки с жиром, кувшин с уксусом, соль, мед, маленькие холщовые свертки с сушеной мятой и горечавкой. Все то немногое, что им удалось собрать за день.

Лис, прикусив губу от усердия, подписывала углем на дощечках: “чистое”, “только на раны”, “не трогать без спроса”. Писала медленно и криво, но с таким серьезным лицом, будто ей доверили казну.

Ева все-таки села. Всего на минуту. Прислонилась лопатками к стене. Закрыла глаза.

Из темноты выплыл кашель Мирена. Потом — тяжелый взгляд Кайрена у кровати сына. Потом — окровавленный мундир Фарна. Потом — шахтер с раздутой рукой, женщина с баночками, слова “вычитают из пайка”, “от имени замка”, “двоюродный брат Торваля”.

Схема была слишком ясной, чтобы ее не замечать.

И слишком опасной, чтобы задевать без последствий.

— Миледи, — позвала Хельда.

Ева открыла глаза.

Старуха стояла у полки, держа в руках кувшин с уксусом. Лицо у нее было не просто мрачным. Осторожным.

— Что?

Хельда медленно подошла к столу и поставила кувшин перед ней.

— Это вы сегодня чем пользовались?

Ева нахмурилась.

— Немного на тряпки для промывки. А что?

Вместо ответа Хельда сняла пробку и поднесла горлышко ближе.

Ева понюхала.

Уксус. Резкий, знакомый запах.

И что-то еще.

Что-то слабое. Металлическое. Тягучее. Чужое.

Она выпрямилась.

— Откуда он?

— Из тех запасов, что утром принесли из кладовой, — ответила Лис раньше всех. — Я сама ставила сюда, миледи. Он был запечатан.

Хельда молча зачерпнула каплю на палец, потерла между пальцами, потом резко выругалась.

— Не лизать, — сказала Ева автоматически.

— И не собиралась, — огрызнулась старуха. — Но тут что-то подмешано.

Бригта оторвалась от мешка с солью.

— Что значит — подмешано?

— Значит, не то, что должно быть. И не случайно.

Лис побледнела так быстро, что Ева поняла — девчонка сейчас расплачется.

— Я не трогала, миледи. Клянусь, не трогала.

— Знаю, — сказала Ева.

И в ту же секунду заметила другое.