И, видимо, это был правильный ответ, потому что Аня вдруг уткнулась носом мне в плечо и замерла. Я осторожно обняла ее одной рукой.

— Я узнаю правду, — пообещала я. — Завтра же и начну. А сейчас давай-ка ужинать, потому что если я сейчас не поем, то упаду прямо здесь и просплю до следующего утра.

Аня шмыгнула носом и кивнула.

А в дверь кабинета осторожно поскреблись.

— Госпожа, — раздался голос Эдмунда, — ужин. И... тут к вам посетитель.

Я застонала. Ну сколько можно?!

— Кто на этот раз? — простонала я в пространство.

— Рил Ларитье просит аудиенции, — бесстрастно сообщил призрак.

Аня рядом со мной напряглась. Я посмотрела на дверь, на девочку, прижимающуюся к моему боку, и приняла решение.

— Передай рилу Ларитье, — сказала я громко и четко, — что я готова его выслушать. Здесь и сейчас. И пусть готовится говорить правду. Потому что врать хозяйке Сердца в ее собственном кабинете — плохая примета.

За дверью повисла пауза. А потом раздался низкий, чуть насмешливый голос:

— Передавать не нужно, я все слышал.

Дверь открылась, и на пороге возник Ларитье. Взгляд его скользнул по мне, по Ане, прижавшейся к моему плечу, и в темных глазах мелькнуло что-то... неуловимое.

— Что ж, хозяйка. Давай поговорим.

— Аня, — сказала я максимально спокойным голосом, хотя внутри все клокотало, — будь добра, оставь нас ненадолго.

— Нет! — Девочка вцепилась в мой рукав мертвой хваткой. — Я никуда не пойду! Это из-за меня он здесь! Я имею право знать!

— Имеешь, — неожиданно согласился Ларитье, закрывая за собой дверь. — Но не раньше, чем я сам пойму, что именно знаю.

Он прошел к столу, отодвинул кресло (то самое, в котором недавно сидела Аня) и опустился в него с таким видом, будто присутствовал здесь на правах как минимум совладельца. Я скрипнула зубами, но промолчала. Пусть чувствует себя хозяином положения, пока я собираюсь с мыслями.

— Эдмунд, — позвала я, не повышая голоса, — ужин все еще актуален. И накрой на троих, пожалуйста.

Призрак беззвучно испарился, и я перевела взгляд на Ларитье. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на меня с непроницаемым выражением лица. Только желваки на скулах чуть заметно двигались — выдавали напряжение.

— Ну? — сказала я, усаживаясь поудобнее и притягивая Аню поближе. — Ты просил аудиенции. Мы слушаем.

— Вообще-то, я просил поговорить с тобой, — он чуть повел головой в сторону Ани, — наедине.

— А я вообще-то не просила тебя сюда призывать, — парировала я. — Но вот же ты, сидишь в моем кабинете, в моем кресле, и чего-то хочешь. Так что давай, рил Ларитье, выкладывай. Только сразу предупреждаю: врать при ребенке нехорошо. При ней — тем более. Она в твоей лжи сразу разберется.

— Я и не собираюсь врать, — холодно ответил Ларитье.

— Ага, — фыркнула Аня, и я с удивлением поняла, что девочка смотрит на него с такой же злостью, с какой недавно смотрела на меня, когда я отказывалась вести ее в лес. — А кто вчера сказал, что у него нет детей?

— У меня действительно нет детей, — ровно произнес Ларитье.

— Но ты мне родственник! — Аня вскочила с дивана и уперла руки в бока, в точности копируя мои недавние жесты. Я даже засмотрелась. — Я чувствую! Когда спэшш сработал, я почувствовала... что-то! Как будто ниточка внутри натянулась!

Ларитье дернулся. Едва заметно, но я уловила. И Аня, судя по всему, тоже.

— Что за ниточка? — спросила я, переводя взгляд с одного на другую.

— Родство, — ответила Аня, не сводя глаз с Ларитье. — Мама говорила, что у нас в роду все чувствуют. Когда рядом кровь. Я думала, она просто сказки рассказывала, а когда спэшш сработал... — Она запнулась. — Я думала, он мой папа. А он... он...

Голос девочки дрогнул, и я встала с дивана, чтобы снова обнять ее за плечи. Ларитье смотрел на нас с каким-то странным выражением. То ли злость, то ли боль, то ли и то, и другое сразу.

— Твой отец, — медленно произнес он, и каждое слово давалось ему с видимым трудом, — мой... наш отец.

Тишина. Такая густая, что ее можно было резать ножом. Аня замерла, перестав дышать. Я, кажется, тоже.

— Что? — выдохнула девочка.

— Ты моя сестра, — сказал Ларитье, и в голосе его впервые за все время не было ни насмешки, ни надменности. Только глухая, вымороженная боль. — Единокровная. Наш отец... герцог Ларитье... он имел привычку... — Он запнулся, подбирая слова. — Он не хранил верность браку.

Аня побелела. Я прижала ее крепче, чувствуя, как мелко дрожит детское тело.

— Моя мама не была... — начала она дрожащим голосом.