Меня попросту взяли в кольцо.
— Я же сказала, что лучшая из ваших постояльцев, дорогуша. — Прима поправила волосы и мечтательно вздохнула. — Меня интересует только здешний целительный воздух. Остальные будут куда требовательнее, вот увидите. Непременно попросят провести их по тропе, отыскать в лесу какую-нибудь редкость или организовать ритуал. Люди такие бесцеремонные!
— Остальные? — хрипло переспросила я.
— Не переживайте, нам с мальчиками хватит одних покоев, — будто не услышала меня Прима. — Мальчики, заплатите.
И величественно развернувшись, она отступила от перил и исчезла.
А «мальчики», каждому из которых наверняка перевалило за тридцать, одновременно сунули мне в руки по тяжёлому мешочку.
Чертовы синхронисты.
— Прима Каризо щедра, — гордо кивнул брюнет.
— Прима Каризо честна, — добавил блондин.
— Прима Каризо неподражаема, — закончил хвалебную оду рыжий.
И ведь не поспоришь.
— Угу. — Я растерянно прижала кожаные кисеты к груди. — А вы-то кто?
— Мы — счастливчики, — ответил мне слаженный хор, после чего троица поскакала по лестнице вслед за своей ненаглядной Примой, а я осталась, чувствуя себя как никогда глупо.
— И ты ничего не сделаешь? — спросила у дома, когда наверху стихли шаги. — Ну, конечно, не сделаешь, ведь, если верить Приме, ты сам их и позвал!
Под ногами загудело, что можно было интерпретировать как нечленораздельное уклончивое мычание, и я фыркнула:
— Предатель.
А потом не стерпела, расслабила завязки одного из мешочков, охнула и быстро раскрыла все три. Весело поблёскивая, оттуда на меня уставились зелёные, сиреневые и красные камешки, и как минимум первые две разновидности в этом мире я уже встречала.
В том самом приборе, который меня сюда перенёс.
Глава 4
После долгих, тягомотных и наполненных нудной бюрократией недель в Министерстве столь насыщенное утро просто выбивало из колеи. И вместо того, чтобы взбодриться, я впала в ступор. Долго смотрела на кисеты с камнями, потом зачем-то отнесла их в комнату и, за неимением лучшего варианта, убрала в ящик трюмо. Не то чтобы несгораемый сейф, но отчего-то казалось, что в таком доме быть обворованной мне не грозит.
Хотя, если он и дальше будет впускаться всех подряд...
Окно по-прежнему оставалось открытым, вот только столика с завтраком внизу уже не было, что несколько огорчало. И чего я выделывалась? Желудок обиженно заворчал, соглашаясь. Надо быть скромнее и радоваться снисходящим на нас чудесам.
— Дура, — вздохнула я, облокотившись на высокий подоконник и упершись кулаками в щеки. — Ну и что теперь делать с этими... «гостями»?
— В доме гости, госпожа? — раздалось за спиной так внезапно, что я вскрикнула, развернулась в прыжке и...
Никого не увидела.
Будь я на родине, решила бы, что почудилось. Что это акустическая аномалия, соседский телик, выверты мозга, что угодно. Но этот мир уже продемонстрировал свои возможности, так что тут надо быть готовой к любым поворотам.
— Кто здесь? Покажись!
Повелевать я никогда особо не умела, и после испуганного визга держать лицо было не так просто, но я старалась. Голос прозвучал почти ровно.
— Простите, госпожа, — покаялся некто, и в следующее мгновение посреди комнаты замерцал полупрозрачной силуэт. — Эдмунд Вирс к вашим услугам, госпожа.
Наверное, это был лучший момент, чтобы снова заорать и упасть в обморок, но почему-то не хотелось. Подумаешь, привидение... Или как ещё назвать голографического мужика в сюртуке с невозмутимо постной физиономией и осанкой дворецкого?
По человеческим меркам на вид ему было лет шестьдесят; короткие седые волосы, кустистые брови, и глаза такие тёмные и глубоко посаженные, что кажутся просто зловещими чёрными провалами...
— Эдмунд Вирс, — тупо повторила я. — И кто вы?
— Смотритель Сердца Леса и ваш верный слуга, госпожа Арсено.
— Арсеньева, — поправила машинально. — И много тут ещё таких... верных слуг?
Дворецкий, точнее смотритель, ощутимо напрягся и нехотя ответил:
— Много.
— И... вы все...
Мысли и слова кончились. Я ошалело моргала, желая отвернуться, но не в силах отвести от призрака взгляд. А он всё мерцал, можно сказать, лучился пафосной сдержанностью.
— Мы все мертвы, госпожа.
Чудненько.
— Уже давно, — счёл нужным пояснить Эдмунд Вирс. — Ещё ваш пра-пра-пра-прадед призвал наши заблудшие души во имя исправления земных грехов.
— И до сих пор не исправили? — мрачно уточнила я.
— Лес и Сердце сами решают, когда нас простить и отпустить.
— А Сердце — это...
— Дом, госпожа.