— Я был дураком, — сказал он. — Самым большим дураком в этом мире. Я выгнал тебя, обозвал пустоцветом, привёл в дом женщину, которая меня обманывала. А ты носила моего ребёнка. Ты была одна, без денег, без поддержки, и ты носила моего ребёнка.

— Я справлялась, — сказала я. — У меня есть кофейня, есть друзья, есть дом. Мне не нужен был ты.

— Я знаю, — кивнул он. — Ты сильная. Но сейчас... сейчас я прошу тебя не о том, чтобы ты меня простила. Я прошу разрешения хотя бы раз в день приносить тебе еду. И следить, чтобы ты отдыхала. Не требую ничего взамен. Просто... просто позволь мне быть рядом. Хотя бы так.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Он просто предлагал заботиться — без условий, без ожиданий.

— Зачем тебе это? — спросила я.

— Потому что это мой ребёнок, — ответил он. — И потому что ты — моя истинная пара.

Я молчала долго. Смотрела на него, на его дрожащие руки, на золотой огонь в глазах. И впервые за долгое время не чувствовала злости. Только усталость и странное, щемящее тепло где-то в груди.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Но не думай, что это что-то меняет.

— Я ничего не думаю, — ответил он. — Я просто буду делать то, что должен.

Он поднялся, постоял рядом, потом наклонился и поцеловал меня в лоб — легко, едва касаясь.

— Отдыхай, — сказал он. — Завтра я приду с завтраком.

И вышел.

Я откинулась на подушку и закрыла глаза. В голове было пусто, только одна мысль крутилась: он знает. Он знает о ребёнке и не требует ничего взамен. Просто хочет заботиться.

— Леди, — Лина заглянула в дверь. — Всё хорошо?

— Всё хорошо, Лина, — ответила я. — Иди спать. Завтра трудный день.

Она кивнула и закрыла дверь. А я лежала и смотрела в потолок, пока за окном не начало светать.

Утром Кайл пришёл с завтраком, как и обещал. Поставил корзину на тумбочку, молча налил мне чаю, пододвинул тарелку с тёплой кашей.

— Спасибо, — сказала я, принимая чашку.

Он сел на стул у кровати, сцепил пальцы, посмотрел на меня. В его взгляде было что-то новое, какая-то решимость, будто он собрался с силами для чего-то важного.

— Карина, — сказал он. — Я должен тебе кое-что сказать.

Я поставила чашку на тумбочку, подобрала ноги под себя, устраиваясь поудобнее. По лицу его я видела, что разговор предстоит тяжёлый, и сердце ёкнуло — неужели что-то ещё? Мало мне было беременности, развода, суда?

— Говори, — сказала я.

Он молчал долго. Смотрел на свои руки, сжимал их, разжимал.

— Я хочу рассказать тебе о Миранде, — сказал он. — О том, что было между нами на самом деле.

Я замерла. Вопрос этот сидел во мне всё это время — глухо, глубоко, как заноза, которую я научилась не трогать. Я не спрашивала о Миранде. Не хотела знать, как он обнимал её, целовал, называл своей. Убеждала себя, что это было в другой жизни, с другим человеком, и меня это не касается. Но заноза сидела. И сейчас, когда Кайл сам заговорил об этом, она кольнула так остро, что я невольно выпрямилась.

— Не надо, — сказала я. — Это было давно. Я не хочу...

— Надо, — перебил он. — Я должен.

Он повернулся ко мне.

— Это было один раз, — сказал он. — Один, Карина. Я был пьян. Я устал. Я не узнавал себя от злости и отчаяния, потому что моя жена — та Карина, что была до тебя — превратилась в чужого человека. Она тратила мои деньги, проигрывала их в казино, устраивала скандалы, кричала, что я её не люблю, что она для меня пустое место. Я приходил домой и не хотел туда возвращаться. Я спал в кабинете, пил, злился. И однажды...

Он замолчал, провёл рукой по лицу, будто стирал с него что-то липкое.

— Однажды был приём у короля. Миранда была там. Она флиртовала со мной весь вечер, а я... я был настолько вымотан, что позволил себе расслабиться. Выпил лишнего. И она отвела меня в пустую комнату. Я не сопротивлялся. Я хотел почувствовать себя живым, хотел забыть, что дома меня ждёт женщина, которую я... которую я тогда, кажется, ненавидел.

Он говорил, и я видела, как ему тяжело. Каждое слово давалось с трудом, будто он вытаскивал их из себя по кусочку, с мясом. Я молчала, сжав в руке край одеяла, и чувствовала, как внутри всё клокочет: боль, злость, ревность, всё, что я так старательно задвигала, вылезло наружу.

— Я проснулся утром, и первое, что почувствовал — это тошноту от себя, от того, что сделал. Я лежал и смотрел в потолок, и единственное, о чём я думал — это как я посмотрю в глаза своей жене. Как я буду жить с этим. Я потерял уважение к самому себе.

Он замолчал, сжал кулаки так, что костяшки побелели.