И тут я его услышала. Звук шел сверху, с лестницы — низкое, тягучее завывание, от которого волосы на затылке зашевелились сами собой. Я подняла голову.

На верхней ступеньке что-то висело в воздухе. Что-то полупрозрачное, серовато-белое, аморфное, но при этом определенно имеющее очертания человека. Оно колыхалось, словно студень на ветру, и выло. Не громко, скорее жалостливо, но от этого звука хотелось забиться в угол и накрыться одеялом с головой.

Я сглотнула и заставила себя стоять на месте. Призрак замер, глядя на меня — если у него вообще были глаза в этой призрачной массе. Мы смотрели друг на друга. Он — сквозь пустоту глазниц, я — сквозь пыль, которая поднялась от моих шагов. Время тянулось бесконечно долго.

Призрак не нападал. Он просто висел в воздухе, переливался перламутром и ждал. Я ждала тоже. За моей спиной Лина тихо подвывала в такт призраку.

— Ладно, — сказала я наконец. — Ты на меня кидаться будешь или как?

Призрак обиженно завыл громче.

Я сделала шаг в сторону. Призрак проводил меня взглядом, но с места не сдвинулся. Я шагнула еще раз, обходя его по дуге. Он поворачивался за мной, но оставался на месте. Я дошла до двери в коридор, взялась за ручку и обернулась.

— Я здесь жить буду, — сказала я ему спокойно. — Если хочешь оставаться — оставайся, мне не жалко.

Я шагнула к лестнице, намереваясь подняться и посмотреть, что там наверху. И тут призрак, видимо, решил, что так просто его игнорировать нельзя. Он издал такой жуткий вопль, что у меня заложило уши, рванул с места и пролетел прямо сквозь меня.

Ощущение было мерзкое — словно меня окатили ледяной водой и одновременно пропустили через кисель. Я поежилась, передернула плечами и обернулась. Призрак исчез в глубине коридора, ведущего в гостиную, оставив после себя только едва заметное холодное марево.

Я вздохнула. Постояла, прислушиваясь к себе. Вроде цела. Даже не чихается.

— Вот же нахал, — сказала я в пространство. — Я ему по-человечески, а он сквозь меня летает.

— Леди! Леди, вы живы? — Лина выглядывала из-за двери, готовая в любой момент рвануть на улицу.

— Жива, — буркнула я, потирая руки, на которых до сих пор были мурашки. — И что это было? Обиделся он, видите ли. А я тут при чем? Я вообще-то жить сюда пришла, а не развлекать всяких... Живут тут бесплатно, еще и обижаются, что я зашла в собственный дом. Ну уж нет.

Я сложила руки рупором и крикнула в глубину коридора:

— Слушайте вы там! Я — Карина, новая хозяйка этого дома! Усадьба теперь моя по праву наследства! Если хотите тут оставаться — милости прошу, но при условии, что вести себя будете прилично и на людей не кидаться! А если нет — вон пошли! На кладбище места много!

Тишина. Я ждала, чувствуя, как Лина вцепилась мне в локоть так, что пальцы побелели. И вдруг откуда-то сверху донеслось не то всхлипывание, не то обиженное бормотание. А потом все стихло.

— Так-то лучше, — сказала я и повернулась к Лине. — Пошли на рынок. У нас куча дел, а до вечера надо успеть все.

Лина кивнула, но взгляд у нее был такой, будто она до сих пор не верит, что я жива и стою перед ней.

Рынок гудел и переливался красками, как огромный улей. Мы с Линой пробирались между рядов, и я вертела головой во все стороны, пытаясь запомнить, где что лежит. Овощи, фрукты, мясо, рыба, ткани, посуда — глаза разбегались. Но главное, что мне было нужно, я заметила еще издали.

В самом конце ряда, где торговали бакалеей, сидел старик с совершенно несчастным видом. Перед ним стояли три больших мешка, из которых торчала солома, а на соломе лежали таблички с коряво выведенной надписью: «Кофе. Лучший в Империи».

Никто к старику не подходил. Прохожие косились на мешки, морщились и проходили мимо.

Я подошла ближе. Старик поднял на меня глаза — выцветшие, усталые, с красными прожилками.

— Кофе, госпожа? — спросил он без всякой надежды в голосе. — Лучший сорт, из-за моря везли. За полцены отдам, только заберите.

— А почему за полцены? — спросила я, развязывая один мешок.

— Да кто ж его пьет-то, — махнул рукой старик. — Дурь заморская. Я в прошлом годе на сладкие обещания повелся, купил партию большую. Думал, пойдет. А оно вон как вышло. Плесневеет оно быстро, горькое, как полынь. Никто не берет.

Я запустила руку в мешок и вытащила горсть зерен. Они пахли так, что у меня голова закружилась от ностальгии — темный, насыщенный аромат. Зерна были крупные, ровные, без следов плесени — видимо, старик хранил их правильно, в соломе, чтобы не отсыревали.

— Сколько просите? — спросила я, пряча улыбку.

Старик назвал цену. Я присвистнула про себя — даже за полцены выходило прилично. Но торговаться меня учили в прошлой жизни хорошо.

— Многовато, — сказала я, качая головой. — Зерно-то лежалое. Да и кто его покупать будет, сами говорите. Я риск беру на себя.