- Интересно, - кивает Игорь, а мы только что на улице обсуждали Веронику Франко.

Гар начитан и знает множество фактов, но мне не знакомо это имя. Прокручиваю в голове, чтобы обязательно загуглить, кто такая, только хорошего не жди. На его плечо опускается ладонь, и он радостно поднимается, чтобы пожать руку какому-то человеку, а я открываю телефон, набирая имя. Так и знала – куртизанка 16 века. Он при всех сравнил меня со шлюхой, отлично. 1-1.

Гар огтдаляется от стола, обсуждая какие-то вопросы с незнакомцем, а потом они выходят из зала, и я понимаю, что для меня вечер должен закончиться, потому что сидеть в компании посторонних и перебрасываться намёками – удовольствие не из приятных. Поведение Преображенского странное, но я могу объяснить его лишь одним: он не любит проигрывать ни в чём. И даже теперь, когда, казалось бы, я ему уже не нужна, потому что в его голове договор уже вступил в силу, и он – единственный обладатель всего, что было у нас на двоих, он не может просто уйти в сторону, и причина тому сидит рядом со мной. Богдан.

Я не убиваюсь, не бегаю за Гаром в слезах. Я уверенная, изменившаяся, счастливая рядом со своим другом. Не знаю, что было конечной целью Преображенского: забрать у меня всё или же заставить страдать, но он не добьётся ни первого, ни второго.

Уеду – отец поймёт, потому поднимаюсь из-за стола, намереваясь покинуть зал, но прежде надо поздравить его ещё раз.

Даня хочет последовать за мной, но обещаю вернуться, как только поговорю с отцом, и он нехотя соглашается. Просто сидит молча, смотря, как я направляюсь на поиск. Мне подсказывают, что он в соседнем зале, и я отправляюсь следом. Так даже лучше, что не будет никого рядом.

Коридор длинный и узкий, отчего-то тёмный, и я почти на ощупь продвигаюсь по нему, когда слышу голос отца.

- Что ты себе позволяешь, сопляк!

- Осторожно, дорогой Георгий Николаевич, - звучит голос Гара, и я замираю, вжимаясь в стену, боясь, что кому-нибудь сейчас приспичит сюда пойти. Мне просто необходимо услышать, что они скажут друг другу.

- Не смей, - жёстко говорит отец. – Если думаешь, что с тобой ничего нельзя сделать…

Слышу цоканье языком и представляю надменное выражение лица Гара.

- Ни-че-го, - произносит медленно, и в голосе слышна надменность. – Иначе тюрьмаааа, - тянет последнюю гласную.

- Ты получишь все её деньги, что тебе ещё надо?!

- Пусть перестанет общаться с этим евреем!

- Может, пусть перестанет дышать? – предлагает отец. – Мы говорили лишь о том, что я останусь в стороне. Я не вмешивался даже тогда, когда ты только решил заварить всю эту кашу.

- А теперь правила изменились. Вы прикажете своей дочери бросить этого чёртова Богдана.

- Почему это вообще тебя беспокоит?

- Скажем так: у меня личная неприязнь.

- Не твоя забота с кем останется моя дочь. Фридман куда лучше такого мерзавца, как ты.

- Осторожней, - напоминает Гар. – Иначе не могу ручаться, что не проболтаюсь о нашей тайне кому-нибудь ещё. Так что идите в зал и поговорите с Владой.

- У меня нет такой власти.

- Тогда я обнародую данные. Как думаете, когда к вам заявится полиция? Людям будет интересно узнать, на какой крови построен бизнес.

- Замолчи…

- Если бы дело касалось лишь Говорова, но нет. Вы не пожалели даже его детей!

- Я выполнил свою часть сделки, - ответил на это отец, а у меня волосы поднялись дыбом. Только что мой отец признался в убийстве семьи Говорова. Я помню то резонансное дело. Это был его компаньон. Жена и трое детей. Все были найдены зарезанными на даче. Следы так и не удалось найти, хотя отец обещал за нахождение убийцы достаточную сумму. Боюсь предположить, что он делал с теми, кто приходил к нему, чтобы хоть что-то рассказать. Сглатываю, не в силах пошевелиться, когда слышу слова.

- А что же Влада скажет на то, если узнает, что с самого начала вы были в курсе, как именно я намереваюсь всё провернуть?

Глаза округляются на максимум, закрываю ладонью рот, чтобы не произнести ни одного звука. Я могу понять, почему отец боится вмешиваться, но никогда не пойму, как он позволил сделать это со мной. Мог бы просто предостеречь!

Оставаться здесь не имеет смысла, и я пячусь, чувствуя под ногами мягкий ковёр, больше похожий на траву. Фойе более светлое, и я пробегаю мимо зала, не в силах больше находиться здесь. В груди горит. Меня предал муж, меня предал отец.