Из бокового прохода выскользнула Нива, моя горничная. Худенькая, темноглазая, всегда настороженная, будто жизнь с детства приучила ее извиняться за каждый вдох.

— Простите. Я увидела, что вы ушли…

— Все в порядке, — сказала я.

Она посмотрела на меня слишком внимательно.

Слуги в больших домах всегда знают больше, чем кажется хозяевам. Они видят, кто плачет по ночам, кто пьет, кто бьет чашки о стену, кто спит один, кто не приходит вовсе.

Нива опустила голос:

— Это правда? Вас отправляют на север?

Даже здесь.

Даже среди тех, кто должен был узнать о таком не раньше утра, новость уже поползла по щелям, как сквозняк.

— Похоже, да.

Она побледнела.

— Но там же…

Она осеклась.

— Договаривай.

Нива нервно сжала фартук.

— Там тяжело, госпожа. Я слышала от конюха, его брат возил туда припасы. Говорят, зимы там лютые, крыша старая, людей мало. А еще туда свозят не только больных, но и раненых с дальних застав.

Я коротко прикрыла глаза.

Вот и правда. Не из уст Мирены, наряженной в заботу, а от девочки, которая боится сказать лишнее.

— Спасибо.

— Вы ведь не поедете одна? — вырвалось у нее.

Я улыбнулась.

На этот раз без усилия. Почти ласково.

— Разве у меня есть выбор?

Она замолчала.

Этот вопрос не нуждался в ответе.

Мы дошли до моих комнат. Нива поспешила открыть дверь, и теплый воздух ударил мне в лицо. Здесь было красиво: мягкий ковер, резной комод, ширма у окна, светильники в форме зимних лилий. Все дорогое. Все безупречное. Все чужое.

Я вошла и остановилась посреди комнаты, вдруг не понимая, куда деть руки.

Нива осталась у порога.

— Хотите, я принесу чаю?

— Нет.

— Тогда горячую воду? Или позвать лекаря?

Я качнула головой.

Лекарь.

В этом доме лекарей звали, когда нужно было заштопать тело. Душой здесь не занимались.

— Оставь меня.

Нива помедлила, будто хотела сказать еще что-то, но все же поклонилась и вышла.

Дверь тихо закрылась.

Я осталась одна.

Тогда и только тогда позволила себе сесть.

Не красиво. Не прямо. Не как леди из рода Арденов.

Просто опустилась на край кресла и уставилась на огонь в камине.

Три дня.

Меньше, чем нужно, чтобы привыкнуть к дурной мысли. Больше, чем нужно, чтобы унижение успело осесть в крови.

Я медленно сняла кольцо с пальца, посмотрела на темный камень, на тонкую гравировку внутри ободка. Там были слова брачной клятвы. Я когда-то читала их, краснея от неловкой надежды.

Теперь буквы казались насмешкой.

Я не швырнула кольцо в огонь.

Не из гордости. Из ясности.

Пока оно было на мне, я все еще принадлежала этому дому. Даже если самому дому это давно не было нужно.

Стук в дверь прозвучал негромко, но я сразу выпрямилась.

Слишком рано для Нивы.

Слишком уверенно для слуги.

— Войдите.

Дверь открылась, и на пороге появился Рейнар.

Как всегда, он заполнял собой все пространство сразу. Высокий, темный, собранный. На нем уже не было тяжелого парадного плаща, только черный камзол, подчеркивающий широкие плечи. Он закрыл дверь за собой и несколько мгновений молчал.

Когда-то от этого молчания у меня перехватывало дыхание.

Теперь оно только утомляло.

— Я не хотел, чтобы разговор прошел так, — сказал он.

Я тихо рассмеялась.

Не зло.

Скорее устало.

— А как ты хотел?

Он не ответил сразу.

Как всегда, выбирал слова так, будто с ними можно было обойти острые углы.

— Тебе действительно будет лучше на севере.

— Ты уже говорил.

— Там спокойно.

— Для кого?

Он прищурился.

— Ты несправедлива.

Вот оно.

Я даже не удивилась.

Не «я ошибся». Не «прости». Не «мне следовало сказать раньше». А именно это.

Ты несправедлива.

Как будто боль, которую я наконец произнесла вслух, уже сама по себе была виной.

Я поднялась.

— Несправедлива? — переспросила я. — Меня только что за столом, при всей твоей родне, отправили в ссылку под видом заботы. И это я несправедлива?

— Это не ссылка.

— Нет? Тогда зачем все было решено заранее?

Рейнар шагнул ближе.

От него пахло холодом улицы, вином и чем-то горьким, драконьим, что всегда напоминало мне раскаленный камень после дождя.

— Потому что иначе ты бы не согласилась.

Я замерла.