Под утро Сойр уснул.

Не провалился в горячечный бред, как раньше.

Именно уснул.

Дыхание стало ровнее, хоть и все еще тяжелым. Лоб был мокрым. На шее тоже выступил пот. Я осторожно убрала волосы с его виска и только тогда поняла, что сама дрожу.

Не от страха.

От того, что отпустило.

Мать мальчика опустилась на колени прямо у кровати и разрыдалась — беззвучно, в ладони, всем телом.

Я хотела велеть ей встать, но не стала.

Пусть.

Эту ночь она тоже выдержала на пределе.

Марта сидела у стены, сонная, бледная, с закопченным носом и глазами, которые то и дело закрывались сами собой.

Тисса подошла к кровати, потрогала лоб мальчика своей грубой ладонью, потом посмотрела на меня.

Долго.

Молча.

— Ну? — спросила я тихо.

— Живой, — ответила она.

И после короткой паузы добавила:

— Пока живой.

Я кивнула.

С этим я могла согласиться.

Победа еще не была победой. Только отвоеванный у смерти кусок ночи.

Я поднялась так резко, что мир качнулся.

Пришлось вцепиться в спинку кровати.

Тисса тут же подхватила меня под локоть.

— Сядь.

— Не сейчас.

— Сядь, я сказала.

В ее голосе было столько привычной власти, что я неожиданно послушалась.

Опустилась на табурет и закрыла глаза всего на миг.

Тело сразу попыталось провалиться в темноту.

— Сколько еще тяжелых у вас? — спросила я, не открывая глаз.

— Двое с лихорадкой полегче. Один старик после обморожения. Лекарь бредит третий день. И еще в правом крыле трое лежачих, но там сейчас держатся.

Я открыла глаза.

— Почему мне не сказали раньше про лекаря?

— А когда было? Ты только с порога мальчишку схватила.

Справедливо.

— После рассвета покажешь всех.

— Покажу.

Я встала.

На этот раз медленно.

Ноги были как чужие.

Мать Сойра вскочила, схватила мою руку и прижалась к ней губами.

Так быстро, что я не успела отдернуть ладонь.

— Спасибо… спасибо вам…

— Не мне спасибо скажешь, а ему, когда очнется и начнет спорить с отварами.

Она закивала сквозь слезы.

Я осторожно высвободила руку.

Неловко мне было от такой благодарности.

Слишком давно никто не смотрел на меня так, будто мое присутствие действительно что-то изменило.

В коридоре было серо от рассвета.

Лампы догорали.

Сквозь щели в рамах тянуло ледяным воздухом. За ночь лечебница не стала лучше: все те же потертые стены, тот же запах сырости, та же усталость в каждом звуке. Но я вдруг увидела и другое — дом еще держался. Не из последних сил, нет. На упрямстве. На привычке выживать.

Значит, и я смогу.

— Твоя комната готова, — сказала Тисса, когда мы вышли из палаты. — Если это вообще можно так назвать.

— Потом.

— Сейчас.

Я посмотрела на нее.

Она не отвела глаз.

— Слушай внимательно, хозяйка, — произнесла Тисса негромко, но твердо. — Если ты свалишься до полудня, мне с тебя проку не будет. А пока ты мне нужна на ногах.

Странно.

Мне не нравился приказной тон.

И в то же время это были, кажется, первые честные слова, услышанные мной за последние сутки.

Пока ты мне нужна.

Не любимая.

Не удобная.

Не приличная.

Нужная.

Я вдруг почувствовала, как горло сдавило неожиданной слабостью.

И ответила чуть хрипло:

— Ладно. Показывай мою комнату.

Она привела меня в маленькое помещение в конце бокового коридора. Узкая кровать, сундук, стол, кувшин, таз, крохотное окно, за которым лежал белый снег. В печи еще теплились угли.

Никакой роскоши.

Никакой красоты.

Но здесь хотя бы не было чужого презрения, развешанного по стенам вместе с дорогими гобеленами.

Нива уже ждала меня там.

Вскочила так резко, что едва не опрокинула стул.

— Господи, вы вся бледная…

— Не начинай.

Она тут же прикусила язык.

Помогла мне снять верхнее платье, распустить волосы, умыться ледяной водой. Я даже не заметила, как больно замерзли пальцы, пока не опустила их в таз.

— Вам надо поспать, — шепнула Нива.

— На час.

— Хотя бы на два.

— На час, Нива.

Она поджала губы.