Открыв глаза утром я долго смотрела на спящего Тимура. Смотрела и не могла отвести взгляд. Как он хмурится во сне, словно продолжая решать какие-то важные вопросы, как трепещут его длинные ресницы, отбрасывая тени на жесткие, словно из камня высеченные скулы. В какой-то момент он резким рывком подмял меня под себя, заставив ахнуть от неожиданности.

— Кто разрешал пялиться, м? — нарочито грозно сказал он и начал меня щекотать.

— Ну, Тиму-у-у-ур! Ну не на-а-адо! — извиваясь хохотала я.

Вскоре игра приняла совсем другой оборот и на какое-то время мы забылись друг в друге.

Проснулась Анечка. Натянув первые попавшиеся шмотки из кучи, я поспешила к дочке.

— Я ей кашу разогрею. Вчера Галина Геннадиевна приготовила, там все четко. А ты к кофе что? Омлет или овсянку?

— Овсянку, — рассеянно.

— Ну, иди к дочке, я все сделаю.

Он все сделает. Как и всегда. Сердце сладко замерло в груди. Я ощущала себя в самой настоящей сказке. Точнее после хэппи-энда. После того, как прекрасный принц увез золушку в свое королевство.

— А кто это тут проснулся, а? Мамина радость? — ворковала я, беря на руки сонную малышку.

— Мама, кусь…

— Сейчас будем кушать. Тебе папа как раз кашку разогревает…

Я осеклась. Папа. Это само-собой как-то вырвалось. С другой стороны, а что такого? Тимур Ане больше папа, чем Данила, это факт. Вспомнились слова Карины. Вчера я этот разговор не начала, а вот сегодня… Чего тянуть, верно? Но вот когда лучше начать? Может быть за ужином? Но тогда Тимур уже будет уставший…

Переодев дочку, я понесла ее в кухню.

— Ой, какие красотки к нам идут, — сказал Тимур, когда я зашла в кухню.

Он как раз ставил на обеденный стол две чашки с латте. Возле них уже были тарелки с овсянкой и маленькая плошка с кашей для Анюты. Усадив дочку на стульчик, я принялась ее кормить.

— Давай, я слушаю.

— Что?

— Ну, ты же явно что-то хочешь мне сказать. Сидишь прям на иголках вся, — Тимур очень пытался говорить весело, но в тоне были стальные нотки.

— Слушай, — промокнув дочкины губки салфеткой, начала я. — Мы вчера с Кариной встречались. Я ей рассказала про нашу ситуацию.

Пауза. Ложка с кашей для Анечки. Глубокий вздох. Давай, Маша. Сказала “А”, говори и “Б”.

— Про которую из них?

— С усыновлением Анечки, — выдавила я.

— И-и?

— И она предложила вариант, — я повернулась к Тимуру, чтоб видеть выражение его лица. Оно было напряженным, на скулах ходили желваки, — Точнее, предложила предложить вариант. Я отказываюсь от доли станции, а он взамен не препятствует усыновлению.

— Вот как. И что ты?

— Тимур… Я хочу, чтоб это все как можно скорее закончилось. Жить хочу начать. С тобой, с Анечкой. О нас думать, а не о прошлом, которое все тянется и тянется… Как гиря, прикованная к ноге. Плевать мне на те деньги, честно. Пусть подавиться той станцией, лишь бы в покое побыстрее оставил.

Тимур пожевал губы, глядя в пространство. По выражению его лица трудно было понять, не разозлился ли он. Не на меня, конечно, на ситуацию. Ведь адвокат, с которым он успел посоветоваться сказал, что это будет та еще задачка без согласия Данилы.

— А знаешь, давай, — сказал он. — Скажу сейчас Толику, чтоб предложил такой вариант.

Весь день я была как на иголках. Пальцы подрагивали, кусок не лез в горло потому, что там неистово колотилось сердце. Согласиться? Откажется? Если откажется даже от такого, то что делать тогда? Нет, конечно же, усыновление — формальность. Но жизнь такая штука, что формальности тоже важны. Они определяют серьезность намерений, подтверждают или опровергают любовь. Нравится нам это или нет, но…

Включился телефон и сердце пропустило удар. Звонил Тимур.

— Зайди ко мне, ладно?

С колотящимся сердцем я чуть ли не бегом бросилась в кабинет босса. Мысленно умоляла даже сама не понимая кого, что бы…

Открыла дверь. Зашла. Закрыла ее.

Глаза Тимура метали молнии. Таким злым я его никогда еще не видела. Сердце упало — не вышло.

— Тимур…

— Согласился, — выпалил он. — Ублюдок согласен дочку свою за десятку-другую косарей продать… Хотя, блин, а чему я удивляюсь? Если тебя на какую-то… Променял.

У меня словно гора с плеч упала. Колени стали мягкими, но я все равно умудрилась подойти к мужчине. Обняла его, прижалась всем телом к его каменному и напряженному. Обхватила ладонями любимой лицо.

— Милый, посмотри на меня! Он согласился. Исчезнуть из нашей жизни согласился раз и навсегда. Из нашей жизни и из жизни Анечки. я ей никогда не расскажу о нем. Она будет тебя считать своим папой. Разве это не чудесно?

— Как же я люблю тебя, — выдохнул он и смял мои губы своими.

Я вложила в этот поцелуй все облегчение, которое испытала. Что Данила мерзавец для меня не новость. Как и то, что ему не нужна ни я, ни дочка. Но это и не важно… Не важно.