И Тимур — тоже всплыл, как фотография в старом альбоме, неотклеенная, просто перевёрнутая. Я не гнала эту картинку, не тащила ближе. Просто отметила: было. И теперь — по-другому.

Я вытерла лицо, села ровно.

— Что дальше? — спросила.

— Дальше живём, — врач улыбнулась уже шире. — По правилам: контроль, сон, питание, прогулки. Радоваться можно и нужно. Но без перегибов. Договорились?

— Договорились.

Вышла из кабинета, села на стул у окна. Телефон в руке стал тяжёлым, как кирпич. Я набрала Леру. И не смогла говорить. Отправила голосовое, где первые две секунды — тишина, а потом моё «Лер… ремиссия», и дальше смех-сквозь-слёзы. Она перезвонила сразу, сказала:

«Мама, я сейчас приеду», — и я сказала: «Не надо, у тебя пары. Я дойду до дома». И добавила: «Возьми пирожные».

Мы обе засмеялись.

Сидела ещё немного. Глотала воду. Смотрела на людей — там у каждого своя история, свои глаза. Кто-то держал чью-то куртку. Кто-то шуршал пакетами с яблоками. Кто-то спорил с регистратурой. И я вдруг разрешила себе одну мысль, которую весь год боялась думать вслух: я не «бедняжка», не «символ», не «чья-то тень». Я — Вика. У меня ремиссия. И у меня есть жизнь, которая меня ждёт.

На улице было солнечно и прохладно. Я купила в киоске самый обычный круассан — без начинки — и съела его на лавке у остановки. Как премию. Как отметку «я здесь». Домой шла медленно, но голова была лёгкой, как будто мне сняли тяжёлый рюкзак. На лестнице помогла соседке поднять пакет — смеялись, что «сильные женщины — это мы». Открыла дверь, поставила чайник, достала мою «праздничную» кружку с синей полосой.

Лера ворвалась к вечеру, пахла улицей и сладким кремом. Мы ели пирожные и молчали — правильным молчанием. Потом она обняла меня так, что у меня хрустнули лопатки, и сказала в макушку:

— Мама, ты герой.

— Нет, — ответила я, целуя её в щёку. — Я — счастливая женщина, потому что у меня есть ты.

Ночью я вытащила из шкатулки кольцо. Посмотрела на него в ладони. Вернула на место — между детским билетиком и резинкой. Не потому, что «никогда» выбросить, оно всё ещё тут. Потому что сейчас мне не до него, а может это просто память. Я легла спать и впервые за долгие месяцы уснула быстро. Без счёта вдохов. Без фонового страха. С простой, как стакан воды, мыслью: завтра будет утро.

И оно — моё.

ГЛАВА 10

Живу дальше. Я такое чувство, что все начала с самого начала и это моя попытка номер два.

Утром — кофе на подоконнике, пять минут солнца на лице. Работа в издательстве — звонки, макеты, правки. По вечерам — парк, шаги в ровном темпе, плейлист из старых песен. Иногда — «солнышки» из моего сада присылают рисунки:

«Виктория Ивановна, смотрите, я теперь пишу в клеточку». Я смеюсь вслух. Дома прижилась тишина, в которой не страшно. Ремиссия — не фанфары, а просто возможность дожить день целиком и поставить галочку: «боролась и не сдалась».

Вечером — звонок в дверь.

Открываю. На пороге Тимур. Пальто, букет — он все такой же только словно лет на пять старше взглядом. Улыбка — выверенная. Голос — низкий, эфирный:

— Привет.

— Для чего ты тут?

— Дай мне немного времени, нам нужно поговорить.

Я держу ручку двери и чувствую, как ладонь становится сухой. Секунду просто смотрю. Внутри всё тихо. Ни злости, ни восторга. Тишина. Уверенность в нём — как на совещании: он привык, что двери перед ним открываются. И что я — тоже дверь.

— Заходи, — говорю.

Он проходит. Ставит букет на стол. Я достаю вазу. Он смотрит, как я «режиссирую» его жест. Молчит.

Чайник шумит. Я ставлю две кружки, сахар, мед. Он снимает пальто, кладёт на спинку стула. Садится. В лбу — складка, которую я знаю много лет. В локте — напряжение. Делает вдох:

— Вик, я… А давай начнём всё сначала. Люди любят истории про прощение. Это поднимет рейтинг.

Улыбается, шутит. А вот мне не до шуток совершенно.

Я молчу, просто поверить не могу в то, что слышу это. А он не дает мне времени много и продолжает.