Слышу. И ещё слышу тишину между нами: как будто все трое осторожно наступаем на лед и проверяем, выдержит ли.

— У вас есть вопросы? — врач смотрит только на меня.

Есть. Тысяча. Но рот почему-то говорит не то, что я думала.

— Волосы… выпадут? — шепчу.

— Вероятно, да. — Врач не морщится. — Это временно. Есть платки, парики. Мы подскажем.

Киваю. Вдруг вспоминаю детский сад, мою группу «Солнышко»: как мы обрезали старые тюли на шитьё костюмов и из ничего делали праздник. Сделаю и сейчас. Из ничего — что-то, на что можно опереться.

— Тогда начнём, — говорю сама себе и им.

— Мы всё оформим сегодня. Завтра переведём в центр, — отвечает врач и поднимается. — Я зайду позже.

Дверь закрывается. Воздух становится гуще. Тимур садится на край кровати. Ладонь по привычке гладит меня по плечу.

— Вика, — тихо. — Мы прорвёмся. Я рядом.

Он говорит правильно. Я киваю. Мне хочется повернуться к нему лбом, как всегда. Но тело ватное. Лера укрывает меня пледом, заправляет уголок, как я когда-то ей.

— Мама, — шепчет. — Я с тобой. Всегда.

Я улыбаюсь.

Слёзы выходят сами — тихо, без рыданий.

Страх есть, но под ним — упрямство, знакомое, родное. То самое, которым Тимур таскал мешки. Моё — не хуже.

Белый потолок перестаёт плыть. Писк куда-то уходит на второй план. Я считаю вдохи, как шаги по лестнице.

Раз. Два. Три.

Началось.

ГЛАВА 3

Окно на девятый этаж, вид на парковку и сосны за бетонным забором. В палате тихо: капельница шуршит как дождь, соседка дремлет с наушниками. На тумбочке — мой блокнот, бальзам для губ и банан, который я всё откладываю «на потом».

Здесь всё по расписанию: давление, таблетки, укол, «как самочувствие?», температура. Медсёстры быстрые, как курьеры, но с мягкими голосами. Я учусь не пугаться звука каталок и не оглядываться на чужие вздохи за дверью. Смотрю на сосны — так легче.

Ко мне приезжают «наши». По очереди, как сговорились.

Лида приходит первой, несёт мокрые от дождя хризантемы и контейнер с курицей «по домашнему». Выкладывает на столик салфетки, проверяет розетку, наливает мне чай из термоса. — Ешь хоть чуть-чуть, — командует. — И телефон не полируй. Режим «в самолёте» — и спать. Смеётся, но глаза внимательные. Делает селфи «для своих», я показываю большой палец, чтобы никто не пугался.

На следующий день Наташа. Тихая, аккуратная. Привозит мягкий шарф и текст: «Список сериалов, которые можно смотреть без дум». Сидит молча, держит за руку. С ней хорошо молчать.

Марина приходит поздно вечером, пахнет чужими духами и такси. Подмигивает: — Устроили тут вип-санаторий, а меня не позвали. Выкладывает на кровать маски для лица, какой-то спрей «от сухости воздуха» и смешной журнал со сканвордами. Мы хихикаем над «певица на три буквы» и «дерево с желудями», как две школьницы в последнем ряду.

Пишут девчонки со старой работы из сада. Шлют фото детей — мои «солнышки», теперь уже зубастые первоклашки. «Виктория Ивановна, выздоравливайте». Я читаю — и будто снова слышу утренние «здрааавствуйте!» в раздевалке.

Тимур звонит часто. Сначала рано утром: — Как ночь? Не мерзла? Что говорили врачи? Потом днём: — Обед елa? Документы привезти? Вечером обязательно заезжает. Садится на мой стул у окна, рассказывает новости: кого назначили, что обсуждали, в каком дворе обещали поставить горку. Привозит фрукты, зарядку, пауэрбанк, «на всякий». Проверяет, чтобы у меня был интернет, и ругается на покрытие: «Надо им вышку ставить, слова нет».

Он стал говорить тише. И смотреть дольше. Не торопит, не учит. Иногда просто сидит рядом, кладёт ладонь мне на голень — легонько, как дома, когда мы телевизор включали «на фон». Я ловлю себя на том, что мне с ним спокойно. Как будто мы опять в начале, где всё непонятно, но «вместе».

Лера приезжает, когда успевает между парами и съёмками. Приносит кофе без сахара, раскладывает на подоконнике глянец, рассказывает смешное из универа. В один из дней приносит резинку для волос — широкую, синию. — Тебе идёт. И когда отрастут — тоже пойдёт, — говорит уверенно, будто уже видит меня через пару месяцев.