Ночью он снова отвечает на сообщения. Я делаю вид, что сплю. В темноте мы дышим в разном ритме. Я кладу ладонь на живот — так легче. Считаю вдохи. Слышу, как в соседней комнате Лера переворачивается на диване и шепчет кому-то в телефон: «Да, всё ок». Улыбаюсь в подушку.

Утро — снова по расписанию: «химия», вода, суп, сон. И ещё одно новое правило, которое я записываю в блокнот: «Не гнаться. Держать свой новый темп». Рядом дописываю вторую строку: «Смотреть на людей. Маленькие детали — это важно».

Из деталей: у Тимура на запястье красная полоска от ремешка — значит, нервничал и затянул сильнее. Пиджак стал висеть свободнее — похудел. Звонит чаще, чем раньше, но разговоры короче. Смеётся реже. Смотрит мимо. А потом — ловит взгляд, снова наш, прежний, и мне спокойно.

Я закрываю блокнот и ставлю чайник. Сегодня вечером он опять уедет на встречу. Я скажу «хорошо». Закажу себе ещё одну пижаму — светло-серую, но в этот раз сексуальную. И добавлю в список дел глупую, но важную строчку: «Накрасить ногти». Не для приёма. Для себя. Чтобы помнить: я — это я, даже когда календарь забит курсами и визитами. И когда кто-то говорит «в твоём состоянии». Моё состояние — жить. И пока это получается.

«Он уехал. Жду тебя. Твоя Л.»

Л. Всего одна буква. Одна гребаная буква, которая разделила мою жизнь на до и после.

Теперь я стояла под дождём, промокшая до нитки, и смотрела, как мой муж целует другую женщину у неё в гостиной. Медленно. Нежно. С той привычностью, которая бывает только после долгих, скрытых встреч.

А утром он пил кофе на нашей кухне и всё так же спокойно врал про «капризного клиента».

— Всё хорошо, Лер, — сказал он, не поднимая глаз от телефона.

Я улыбнулась в ответ.

— Конечно. Хорошо.

Через час я уже сидела в кабинете адвоката. Он перелистал документы, поднял на меня взгляд:

— Вы хотите оставить его ни с чем?

— Да. Ни с чем.

ГЛАВА 8

Ночью он был рядом — по-настоящему.

Нежный, бережный и в какие-то моменты — будто отчаянный. Держал меня крепко, как будто боялся отпустить. Я чувствовала его каждой клеточкой кожи. Я больна — да. Но я всё равно женщина, которая скучает по своему мужчине, хочет быть желанной и красивой. Даже сейчас. Даже так — с платком, с уколами в венах, с кремом на пересохших руках. Он это понимал. И не отворачивался.

После мы долго лежали потом в тишине. Он гладил мне плечо, я слушала, как ровнее становится его дыхание. Рядом было тихо и хорошо, как давно не было.

Утром просыпаюсь — на краю кровати огромный букет розовых пионов. Пахнут так, что кружится голова. На тумбочке записка крупными буквами:

«Улетел на важные переговоры. Постараюсь к ночи вернуться. Люблю. Т.»

Я улыбаюсь. Ставлю букет в большую вазу, которую мы когда-то притащили с блошки. На кухне завариваю чай, пью маленькими глотками. День по расписанию: таблетки, душ, крем, лёгкий завтрак, короткая прогулка до аптеки. Домашние дела по мелочи — переложить полотенца, протереть стол, поставить стирку. Сил хватает на два пункта — остальное завтра.

Лера кидает голосовое: «Мам, я после пар забегу. Не уставай».

Отвечаю смайлом и сердцем. Букет на столе — как маленький праздник среди чек-листов.

После обеда сажусь с ноутбуком. Пишу три строки в блокнот: «Пионы. Чай с мёдом. Десять минут солнца на подоконнике».

Открываю почту, расправляю чеки из аптеки. Случайно заскакиваю в ленту новостей — рефлекс, рука сама.

Первая же подборка — про политику. Лицо Тимура — знакомый ракурс. Заголовок из тех, что любят: «Успешный и завидный. Как Никольский совмещает работу и заботу о тяжело больной супруге». Открываю — и через два абзаца в животе холодеет.

«…стал заложником обстоятельств…»

«…примерный семьянин…»

«…как же непросто разрываться между долгом и уходом за бедняжкой…»

«Бедняжка». Слово липнет к коже, как дешевая наклейка.