Мы свернули к солнечным террасам. Там дома становились ниже, а между крышами росли деревья в каменных чашах. Закрытая площадка, где когда-то обучались хранители, находилась на верхнем ярусе. Рута помнила путь, хотя я никогда не была там сама.

Тело повело меня к арке, скрытой за мозаикой обычного солнца.

— Сюда.

Я приложила ладонь к центральному лучу. Каменная створка отступила.

Мы вошли и закрыли проход перед самым появлением Гектора. Снаружи ударили по мозаике.

— Он найдёт механизм, — сказал Сайлас.

— Но не сразу.

За дверью начиналась лестница. Она вывела нас на солнечную террасу, окружённую высокой стеной. Когда-то здесь стояли зеркальные щиты, направлявшие свет к городским каналам. Теперь большинство было закрыто деревянными створками. В центре сохранился пустой круг для тренировок, а вдоль стены тянулась крытая галерея.

Терраса имела ещё один выход, но его заложили камнем.

Мы оказались в ловушке.

— Прекрасное убежище, — сказал Сайлас, осмотрев стену. — Особенно хорошо продуман путь отступления.

— Ты можешь перелететь.

— Сила восстанавливается не по одному твоему желанию.

— Жаль. Моё сейчас очень сильное.

За мозаикой снова ударили. Каменный механизм выдержал.

Мы отошли к дальней галерее. Отсюда город лежал перед нами открытым: площадь, дворец, рынки и нижние кварталы. Чёрное солнце висело над башнями и выглядело крупнее, чем в прежние дни в это время.

Отказ от казни уже менял ход событий.

Я прислонила клинок к колонне. Руки дрожали после борьбы с ритуалом и долгого бега.

Сайлас заметил.

— Покажи запястья.

— Ничего страшного.

— Мы договаривались не решать друг за друга, какую боль считать важной.

Я протянула руки.

На коже остались золотые полосы. Они не горели, но пальцы плохо сгибались. Сайлас осторожно расстегнул края перчаток и снял их. Его прикосновения были уверенными, но каждый раз он ждал, пока я позволю продолжить.

— Связь ослабла, — сказал он. — Раньше знаки поднимались выше.

— Значит, отказ сработал.

— Частично. Клинок всё ещё с тобой.

— А цепи больше не на тебе.

Он провёл пальцем рядом с золотой полосой, не касаясь её.

— Пока.

Я посмотрела на его запястья. Там тоже оставались светлые следы, но он не жаловался.

— Ты собирался умереть сегодня, — сказала я.

Сайлас опустил мои руки.

— Мы уже обсудили.

— Нет. Мы поспорили, затем город развалился.

— В нашем положении это считается завершённой беседой.

— Для тебя, возможно.

Он отошёл к краю галереи.

— Агата, твой отказ изменил петлю. Мы не знаем, что произойдёт вечером. Сейчас важнее разобраться в последствиях.

— Именно поэтому я хочу знать, чего ждать от тебя при следующей угрозе.

— Я не стану бросаться под клинок без необходимости.

— Твоё представление о необходимости отличается от моего.

— Как и твоё представление о разумном риске.

— Я хотя бы не предлагаю тебе убить меня.

Сайлас обернулся.

— Если для спасения города понадобится твоя добровольная смерть, я не позволю её принять.

— Значит, для себя ты оставляешь такое право, а мне отказываешь.

— Да.

Я ожидала уклончивого ответа, но прямота разозлила ещё сильнее.

— Почему?

— Потому что ты не принадлежишь этой петле.

— Я стою внутри неё, ношу тело создательницы и держу клинок. Трудно придумать более тесную связь.

— Ты появилась здесь несколько дней назад.

— А ты провёл здесь сотни лет и решил, что этого достаточно.

— Я прожил дольше, чем ты.

— Количество лет не делает твою жизнь дешевле.

— Делает твою потерю несправедливее.

— Для кого?

Он не ответил.

Снаружи стражники нашли механизм. Мозаика дрогнула, но дверь пока не открылась.

— Ты требовал, чтобы я при первой возможности вернулась домой, — продолжила я. — Повтори сейчас.

— Спаси себя, если появится настоящая дорога.

— Даже если для этого придётся оставить тебя?

— Да.

— Или убить?

На этот раз он задержался.

— Нет.

— Наконец-то.

— Но если моя смерть окажется единственным условием…

— Сайлас.

— Ты хочешь честности.

— Хочу, чтобы ты перестал говорить о себе как о расходной части ритуала.

— А я хочу, чтобы ты не превращала чувство в обязанность остаться.

Слово прозвучало между нами раньше, чем кто-либо решился назвать его смысл.

— Какое чувство? — спросила я.

Он отвёл взгляд к городу.

— То, из-за которого ты отказалась от известного способа разрушить петлю.

— Я отказалась, потому что способ мог оказаться ловушкой.

— Только поэтому?

Мне следовало согласиться. Такой ответ сохранил бы осторожность, которую я защищала в нижнем святилище. Но после всего, что произошло, ложь оказалась бы трусостью.

— Нет.