Но в момент прикосновения, вместе с робким изумлением, все его тело, казалось, парализовало от боли, что лишь сильнее прежнего распространила в себе метка, лишая его последних надежд и иллюзий: Беатрис не являлась его суженой, потому метка ее отвергала, причиняя мужчине острую боль.

И все же он отчего-то терпел. Глупо и совершенно нерационально продлевая свою короткую пытку всего лишь из-за нелепого желания задержать ее руки на себе чуть дольше.

В тот самый момент лучшим выходом для Диона было просто сдаться и, как обычно, забыть о своих кратковременных и неосуществимых желаниях. Лучше было вернуться к своему первоначальному состоянию апатии и безразличия. Это было самым разумным и практичным, как ни посмотри.

Но почему же его так сильно разозлило полное равнодушие, с которым его собственная жена собиралась отдать его в чужие руки?

Пока он переваривал эти непостоянные чувства, борясь с желанием развернуть карету, направляющуюся в храм, Беатрис сама нашла решение, выиграв ему немного времени.

Он и сам был не уверен, что собирается сделать, но отсутствие надобности разводиться здесь и сейчас его немного примирила с действительностью.

И вот он вновь наполнился тревожным ожиданием, все еще немного робея перед могуществом парных меток. Азеф, который растил его с малых лет, порой любил порассуждать об этом «благословении», которого удостоился его брат. Несмотря на свою аскетичную и немного апатичную натуру, Дион просто не мог не проникнуться этим.

С момента появления метки он не ощущал в себе никаких изменений в ментальном плане, если не считать физических страданий, которые он терпел долгие дни, скрывая метку. У него не было ни необоснованных порывов тут же отправиться в храм, ни тоски по кому-то или чему-то незнакомому.

В его глазах по-прежнему была лишь одна жена, которая с момента обнаружения метки стала еще более холодной и отчужденной, что неизменно заставляло чувствовать себя подавленным.

До тех пор, пока он не встретил Лурию Баскал. Он всерьез нервничал перед первой встречей. А еще… не мог не признаться, что испытывает что-то вроде опасения и тревоги.

Любой на его месте ждал бы встречи с нетерпением, в надежде, что узнает свою половинку с первого взгляда и уже не захочет никогда с ней расставаться. В конечном итоге, разве не подобные отношения между сужеными пропагандируются храмом?

Любой бы хотел этого, но не… Дион. Он не просто не желал, его буквально трясло от напряжения и тревоги.

Еще месяц назад его это не заботило. Но теперь, когда он вкусил этот запретный плод, такой манящей свободы действий и мыслей… он не мог не переживать, что эту свободу у него вновь заберут. Это можно было бы расценить, как запоздалое бунтарство, но ему было все равно. Теперь он уже не был готов так же покладисто следовать установленным правилам и чужим ожиданиям. Теперь он уже столкнулся с желанием. Впервые в жизни ему чего-то захотелось лично для себя, а не для блага рода или бизнеса.

Как ни иронично, но ему хотелось общества и внимания своей жены, которую прежде он так сильно избегал.

Он не был уверен, что его интерес построен на романтических чувствах. Но обновленная Биа была… интересной. Ее мышление, неожиданные действия, свободная манера речи и даже переменчивая внешность все было таким… освежающим.

И он не хотел лишиться этого, потому что понимал: если его очарует суженая и он поддастся на эти чары, Беатрис… обновленная Биа никогда его к себе даже близко не подпустит, вплоть до развода, а после уйдет без всяких сожалений, ни разу не обернувшись.

Потому, когда эта знаменательная встреча все же произошла, он не мог не испытать… облегчения и некоторого недоумения.

Не было никакого пресловутого «притяжения суженых», о которых не раз упоминал Азеф. Не было никакого очарования в этой юной девушке, глаза которой загорались лихорадочным блеском, когда она смотрела на него жадно и пристально.