С хрипом, с болью, с рвущимся из груди звуком, от которого самой стало страшно. Я звала Костю — сначала шепотом, потом вслух, потом почти крича в подушку, как будто он мог услышать меня сквозь этот чужой камень, сквозь миры, сквозь весь этот кошмар.

— Костя… — выдохнула я. — Костя, пожалуйста…

Ответа, конечно, не было. И это оказалось самым страшным. Не дракон. Не замок. Не чужой мир. А тишина. Та страшная тишина, в которой любимый человек не приходит, не потому что не хочет, а потому что не может.

Костя всегда был рядом. Всегда помогал найти верное решение, даже когда я сама уже была готова лечь на пол и объявить себя трагической героиней. Но сейчас его рядом не было. И это добивало меня окончательно.

Ко мне несколько раз заходили женщины — тихие, в одинаковых светлых платьях, с лицами, на которых смешались страх, жалость и дурацкая почтительность. Они приносили еду, воду, какие-то настои в тонких кувшинах, пытались уговорить меня хотя бы попить, но я только мотала головой. Один раз одна из них — совсем юная, с веснушками на переносице — осторожно шагнула ко мне ближе и сказала что-то мягким, незнакомым языком, и от самого звучания этого чужого мира мне стало так тошно, что я отвернулась к стене.

Я ничего не ела. Вообще.

Мне принесли бульон — от его запаха меня скрутило так, что пришлось сесть, закрыв рот рукой. Поставили поднос с фруктами — сладкий, густой аромат вызвал резкую, почти болезненную дурноту. Даже травяной отвар, от которого тянуло мятой и еще чем-то терпким, едва не заставил меня подскочить к окну.

Я решила, что это от нервов. Да и от чего еще?

Всю первую ночь я почти не спала. Проваливалась в тяжелое забытье на несколько минут, вздрагивала, просыпалась и снова не сразу понимала, где нахожусь. Каждый раз первые секунды были почти счастливыми — пока взгляд не цеплялся за высокий потолок, за тяжелые шторы, за чужой камень стен. И тогда внутри опять все обрывалось.

На второй день стало еще хуже.

Я уже не рыдала непрерывно — слезы, кажется, просто кончились, — но внутри было пусто, как после пожара. Я сидела у окна, завернувшись в одеяло, смотрела на безупречно красивый сад и ненавидела его всей душой. Эти дорожки, эти цветы, этот свет — все казалось издевательством. Мир был слишком прекрасен для того, чтобы я могла всерьез поверить, будто он не собирается сейчас же вернуть меня назад. Вот только он не возвращал.

Я почти не говорила. Не отвечала на осторожные вопросы служанок. Не притрагивалась к еде. Пару раз пыталась заставить себя выпить воды, но стоило сделать несколько глотков, как желудок сжимался, во рту становилось горько, а к горлу подкатывала тяжелая тошнота.

А потом я подумала: Костя наверняка уже ищет меня.

Эта мысль стала приходить снова и снова, иногда спасая, иногда добивая окончательно. Я не знала, откуда во мне эта уверенность, но была абсолютно убеждена: Костя ищет. И задействует все, что только возможно и даже невозможно.

Я представляла его слишком ясно. Как он поймет, что меня нет. Как сначала решит, что случилась какая-то глупость, недоразумение, путаница. Как очень быстро поймет: нет, не недоразумение. Беда. Как у него потемнеет взгляд. Как он начнет искать, цепляться за любую нитку, разговаривать с кем угодно, ломиться в любые двери, лишь бы найти объяснение.

И от этого становилось только больнее. Потому что я не могла дать ему ни знака, ни голоса, ни следа. А мне так хотелось хоть как-то помочь ему в помощи мне. В этом были все мы: мы всегда помогали друг другу, мы были командой и добивались целей вместе. Но сейчас между нами был этот дурацкий мир.

На следующий день вечером меня снова накрыло. Я не знала, какой день по счету идет: мне казалось, что я здесь уже вечность. Волна накрыла уже не так бурно, как в первый раз, а тише, страшнее. Я сидела на полу у кровати, прижав колени к груди, и плакала молча, не вытирая слез. Они просто текли — одна за другой, бесконечно, как будто внутри меня открыли кран и забыли закрыть. Я шептала Костино имя почти беззвучно, как молитву, как последнее, что связывало меня с собой прежней.

Так я и провела целый день, надеясь, что все как-нибудь само встанет на свои места, что все исправится, нужно просто подождать. На третий день я проснулась с ощущением, что умерла и почему-то все еще обязана жить дальше.

Тело было ватным. Голова тяжелой. Глаза болели так, будто в них насыпали песка. Во рту пересохло, горло саднило после слез и бессонницы. Я с трудом поднялась, дошла до умывальника и, наклонившись к воде, вдруг замерла — от одного только запаха мокрого камня и травяного настоя, стоявшего рядом в кувшине, меня резко замутило.

Я вцепилась в край стола. Нет, ну прекрасно. Я пережила попадание в другой мир, дракона, замок, впереди маячит перспектива принудительного брака, а теперь меня еще и тошнит от воды.