— Вам нужен порядок, — ответил он так спокойно, что мне захотелось закричать. — После случившегося любая женщина предпочла бы определенность.

Любая женщина. Вот так просто. Как будто все мы скроены по одному лекалу: дай крышу, золото, красивого мужчину и безопасность — и сердце должно послушно заткнуться.

— У меня есть человек, которого я люблю, — сказала я, и голос все-таки дрогнул. — Я должна вернуться к нему.

В его лице ничего не изменилось. Вообще ничего.

— Ваши прежние привязанности остались по ту сторону того, что привело вас сюда, — отозвался он. — Вам придется принять реальность такой, какова она теперь.

Прежние привязанности. У меня в груди что-то оборвалось. Костя, значит, теперь — «прежняя привязанность»?

— Нет, — сказала я уже жестче. — Не придется.

Арден смотрел спокойно.

— Вам тяжело, я понимаю.

О, ну спасибо. Какое великодушие.

— Нет, вы не понимаете, — выдохнула я и сама услышала, как срывается голос. — Вы вообще ничего не понимаете. У меня есть любимый человек. Я люблю его. Я не хочу ваших денег. Не хочу ваш дом. Не хочу ваш статус. Не хочу быть вашей женой только потому, что вашим богам вдруг стало скучно.

В этот раз он чуть сузил взгляд. Не от боли — от непривычки к тому, что кто-то разговаривает с ним так прямо.

— Сердце, — произнес он с едва заметной сухостью, — плохой советчик там, где речь идет о судьбе.

Я даже не сразу поверила, что он это сказал. А потом во мне будто что-то треснуло.

— Мое сердце уже отдано, — сказала я тихо, но так отчетливо, что каждое слово ударилось о стены. — И навсегда. Вы можете считать меня подарком, знаком, чьей-то милостью, чем угодно. Но я никогда не буду вашей. Никогда.

На миг повисла тишина. Он не отвел глаз. Не повысил голос. Не вспылил. Просто смотрел на меня с тем самым ледяным спокойствием человека, привыкшего, что время и обстоятельства в конце концов ломают любое сопротивление.

— Вам лучше сосредоточиться на выздоровлении, Алина, — произнес он наконец. — С остальным вы смиритесь позже.

И вот тут мне впервые по-настоящему захотелось его ударить. Я стиснула пальцы на ткани рубашки так сильно, что тонкая вышивка впилась в кожу.

— Тогда лучше услышьте это сразу, — сказала я. — Мой ответ не изменится.

Он не шелохнулся.

— Я не выйду за вас замуж. Не сегодня, не когда мне станет лучше и не после того, как ваши боги, жрецы или кто тут еще решает, что пора. Вы можете считать меня подарком, знаком, чем угодно, но это ничего не меняет.

Он смотрел на меня долго. Не перебивая, не споря, не повышая голоса. Просто смотрел — холодно, с тем высокомерным терпением, которое особенно бесит в людях, уверенных, что время работает на них.

И от этой мысли мне стало так противно, что страх внезапно отступил еще на шаг.

Он мне не поможет.

Значит, надо брать себя в руки и самой пытаться разобраться в ситуации, в которой я оказалась — по чьей-то милости или немилости. И начинать лучше сейчас.

— И еще, — после короткой паузы добавила я, пока он не решил, что разговор закончен. — Раз уж вы считаете своим долгом распоряжаться моей судьбой, принесите мне книги с местными законами.

На долю секунды в его лице мелькнуло нечто похожее на удивление.

— Если вы руководствуетесь какими-то законами, обычаями, религиозными правилами — прекрасно. Я хочу знать, на каком основании вы вообще решили, что можете назвать меня своей невестой и объявить о свадьбе, не спросив моего мнения. Принесите мне книги. Все, что касается брака, прав женщин, владений, ваших обычаев. Я хотя бы должна понимать, чем вы руководствуетесь.

Арден молчал. Не возразил. Не усмехнулся. Просто стоял, глядя на меня тем самым непроницаемым взглядом, от которого по спине пробегал холодок.

— Вы меня услышали? — спросила я.

Он чуть склонил голову. А потом развернулся и вышел.

Дверь закрылась негромко, почти вежливо. И почему-то именно это оказалось хуже всего. Не спор. Не приказ. Не угроза. А уверенность, что отвечать мне необязательно. Что он и так все решил. Я еще несколько секунд смотрела на дверь, не двигаясь.

А потом меня сломало.

Не красиво. Не с одной прозрачной слезой и гордым поворотом к окну. Меня накрыло такой волной, что, кажется, она и камни могла бы сдвинуть, не то что одну меня. Меня скрутило пополам, будто кто-то с размаху ударил под дых, воздух снова перестал помещаться в легких. Я схватилась за край стола, попыталась удержаться, не смогла, почти осела на пол и только тогда поняла, что уже рыдаю — захлебываясь, всхлипывая, судорожно и некрасиво, с тем отчаянным, детским ужасом, который приходит, когда мир ломается по-настоящему и никто не собирается возвращать его обратно.

— Нет… — выдохнула я в пустую комнату. — Нет, нет, нет…

Я не знаю, сколько просидела на полу. Потом все-таки поднялась, добралась до кровати, упала лицом вниз, вцепилась в подушку и завыла. По-настоящему.