А потом она исчезла. Не демонстративно. Не так, чтобы зал ахнул и повернул головы. Умно. Тихо. Как человек, который слишком долго учился не устраивать сцен там, где можно просто исчезнуть.

Я заметил это не сразу. Несколько минут был занят разговором, от которого нельзя было уклониться без потери лица. Потом посмотрел туда, где она стояла, — и увидел только пустоту, несколько дам, уже потерявших добычу, и Эйдана, который тоже, кажется, понял все с секундной задержкой.

Сначала я почувствовал раздражение. Потом — тревогу.

Не потому, что с ней непременно должно было что-то случиться. В моем доме. Под моей охраной. На балу, где каждый коридор мне известен лучше, чем собственные мысли в особенно плохую ночь. Нет. Тревога была другого рода. Более унизительная. Я слишком хорошо знал, почему она ушла.

Не потому, что устала. Не потому, что испугалась. Потому, что этот вечер, на который я возлагал слишком много, оказался для нее испытанием, а не соблазном. И вот это рушило во мне что-то куда сильнее, чем ее прежние отказы.

Потому что раньше я еще мог думать: время. Привыкание. Новая жизнь. Постепенное осознание того, что рядом со мной ей будет лучше, чем в воюющем с реальностью упрямстве.

А теперь?

Теперь я впервые всерьез допустил мысль, от которой стало почти физически холодно: а что, если мой мир действительно не может дать ей ничего из того, что ей нужно? Что, если все, чем я привык гордиться, в ее глазах не сокровище, а тяжесть? Что, если не она должна дорасти до моего замка, а я просто слишком долго не понимал, насколько чужим и жестким он выглядит со стороны?

Я стоял среди золота, света и музыки — в центре дома, где каждая вещь подчинялась моей воле, — и чувствовал себя человеком, у которого вдруг выбили из рук главный аргумент.

Мне нужно было ее найти и поговорить откровенно. Наконец расставить все точки над i и спросить, чего хочет она, на самом деле. И больше всего я боляся, что она ответит «я хочу, чтобы вы оставили меня в покое, Арден».

Алина

Я в ужасе села в ближайшее кресло. Не аккуратно, не плавно, не так, как садятся воспитанные женщины в дорогих платьях в дорогих комнатах дорогих замков. Я просто опустилась, потому что ноги вдруг перестали быть надежной частью моего организма. И смотрела. Не отрываясь. Потому что если бы отвела взгляд, то, кажется, закричала бы.

Лицо было Костиным. Не похожее. Не «что-то есть». Не «можно перепутать в сумерках». Нет. Это был Костя. Только в чужом времени. В чужой одежде. В чужой раме. С чуть более длинными волосами, с тем же упрямым ртом, тем же взглядом, от которого у меня еще на Земле начинало подкашиваться все внутреннее равновесие. Даже линия бровей, даже эта привычная серьезность в глазах, будто он и на портрете уже знает больше всех вокруг, но не видит смысла тратить слова зря.

Я сидела и не могла заставить себя даже моргнуть нормально. В глаза будто песка насыпали, дыхание стало тяжелым, а сердце слишком быстро колотилось, но все это казалось несущественным по сравнению с одним простым фактом: Костя был здесь. Был в этом мире. Не в моих воспоминаниях, не в моем сне, не в той тонкой невозможной ниточке, которую я иногда чувствовала между нами по ночам, а здесь. Настолько здесь, что его портрет висел в замке Ардена среди старых рам, дорогих тканей и чужой родовой памяти.

Я заставила себя подняться. Медленно, с внутренней осторожностью, будто подходила к обрыву, прекрасно понимая, что назад после этого уже не выйду прежней. Подошла ближе. Почти вплотную.

Золотая рама была тяжелой, вычурной, с резьбой по углам и тем высокомерным вкусом к богатству, который так любят все местные сильные мира сего. На темном фоне его лицо выступало еще резче. Чужой костюм — явно дорогой, с вышивкой у воротника и плеч, темная ткань, застегнутая под горло, знак на груди, которого я не понимала, но который наверняка значил здесь больше, чем любая подпись. И все равно никакая одежда не могла скрыть главного. Это был Костя. Мой Костя. Тот, кого я целовала в сонные щеки по утрам, тот, кто делал мне яичницу, тот, кто находил меня даже тогда, когда я сама сбегала от него по-идиотски, оставив сережку на столе.

Под рамой была табличка.

Я опустила взгляд и сначала не смогла прочитать ни слова. Буквы поплыли, дернулись, будто сами не хотели складываться в смысл. Я моргнула, вдохнула глубже, прижала ладонь к животу — чисто инстинктивно, как будто мне срочно нужно было за что-то внутри себя ухватиться, — и заставила себя прочитать снова.

Константин Валльтерис.

Мир не просто качнулся. Он треснул.