Потом золото.

Потом уже сам замок.

Он был высок, сияющ, украшен так щедро, будто кто-то решил доказать небу и земле одновременно, что праздник лета достоин не только музыки, но и всех возможных затрат разом. Огни текли по лестницам и галереям, золоченые детали на балконах и арках ловили свет, флаги над башнями двигались в теплом вечернем ветре, а у входа все сверкало так откровенно дорого, что я на секунду почувствовала себя не героиней бала, а школьницей на экскурсии по какой-нибудь королевской резиденции, куда ты входишь с открытым ртом и немедленно понимаешь: это мир, где ложки, подсвечники и ручки дверей стоят больше, чем половина твоей жизни.

Именно в этот момент мне стало неуютно.

Не из-за красоты. Красота сама по себе меня не пугала. Но в такой роскоши всегда есть нечто подавляющее. Она словно заранее сообщает тебе: здесь все уже распределено, расставлено, определено. Тебе остается только войти на правах того места, которое для тебя отведено. А я ненавидела отведенные мне места.

Арден первым вышел из кареты и подал мне руку. Я приняла ее, потому что не собиралась в такой момент устраивать показательный спектакль на ступенях собственного нервного срыва. Эйдан вышел следом, и я почти физически почувствовала облегчение от одного лишь его присутствия рядом.

Внутри все было еще хуже.

Золото, зеркала, цветы, мрамор, свет, люстры, шелка, музыка, люди — все это разом ударило по глазам и по нервам. Мне понадобилось ровно три секунды, чтобы понять: да, я красива, да, платье сидит идеально, да, рядом со мной Арден, а за плечом — Эйдан. Но все равно я здесь чужая, и каждая вторая женщина в этом зале сейчас именно это и проверяет взглядом.

Арден представил меня без лишней туманности. Не как гостью из неведомых дальних земель, не как загадку, не как «дар богов», за что я была ему почти благодарна. Но и без особой возможности спрятаться. После его слов дамы начали подходить почти сразу. Любопытные. Безупречно причесанные. С правильными улыбками и тем ослепительным светским умением задавать вопросы так, будто вы ведете приятную беседу, а на самом деле вас медленно разделывают на мелкие социальные куски.

— Леди Алина, вы издалека?

— Ваш акцент так необычен.

— Как вам наши земли?

— Вы, должно быть, нашли здесь многое… непривычным?

— И как давно вы знакомы с милордом Арденом?

— Ваше платье чудесно, кто его шил?

— А ваши родные? Они остались…

Вот после этого «остались» я окончательно поняла, что если сейчас не исчезну, то либо начну отвечать честно, либо кого-нибудь укушу. А честность в светском обществе всегда разрушительнее укуса.

Я продержалась еще несколько минут. Улыбалась. Кивала. Говорила что-то нейтральное, туманное, вежливое. Потом, уловив момент, когда внимание вокруг сместилось к вошедшей компании и музыканты начали новую мелодию, тихонько смоталась.

Поднялась на второй этаж так быстро, как позволяли платье, спина и остатки достоинства, и нырнула в первую комнату, дверь которой оказалась не заперта. Закрыла ее за собой, выдохнула и только после этого поняла, что у меня дрожат пальцы.

Комната была не спальней. Скорее одна из старых гостиных или семейных салонов — тихая, темная, с тяжелыми шторами, низким столиком, двумя креслами и стенами, увешанными портретами. Я сделала еще два шага внутрь, собираясь просто переждать здесь пару минут, привести в порядок лицо и снова стать женщиной, которая может улыбаться чужим дамам без желания сбежать на крышу.

А потом увидела его.

Сначала мне показалось, что сердце просто остановилось.

Не метафорически. По-настоящему. На один страшный, оглушительно пустой миг.

На стене висел портрет мужчины. В богатой одежде, в темном камзоле, с высоко поднятым воротником, в той красивой, слишком правильной манере письма, в которой аристократов изображают чуть лучше, чем они были в жизни. Но лицо…

Лицо было Костиным.

Не похожее. Не «что-то есть». Не «можно перепутать в сумерках». Нет.

Это был Костя.

Только в чужом времени. В чужой одежде. В чужой раме. С чуть более длинными волосами, с тем же упрямым ртом, тем же взглядом, от которого у меня еще на Земле начинало подкашиваться все внутреннее равновесие. Даже линия бровей, даже эта привычная серьезность в глазах, будто он и на портрете уже знает больше всех вокруг, но не видит смысла тратить слова зря.

Я в ужасе села в ближайшее кресло.

Не аккуратно. Просто опустилась, потому что ноги вдруг перестали быть надежной частью моего организма.

И смотрела. Не отрываясь. Потому что если бы отвела взгляд, то, кажется, закричала бы.

Арден