Я еще несколько секунд лежала неподвижно, вслушиваясь в собственное дыхание, а потом медленно села. Сердце билось чаще, чем должно было. Не от страха даже — от чего-то другого. От внезапной, болезненной, почти невыносимой надежды.

Глупость. Наверное, просто усталость. После всего пережитого мне и не такое могло показаться. Я уже почти убедила себя в этом, когда вдруг совершенно ясно, до дрожи в пальцах, почувствовала знакомый запах.

Кофе.

Не свежесваренного, не крепкого утреннего, а того едва уловимого кофейного тепла, которое оставалось от Кости, когда он возвращался с кухни с кружкой в руках и садился рядом. Смешанный с чистой тканью, с холодным воздухом улицы, с чем-то очень его. Настолько его, что у меня внутри все оборвалось.

Я резко обернулась.

Никого.

Конечно, никого.

Только полумрак, белая складка рубашки на кресле и собственное дыхание, ставшее вдруг слишком громким.

— Костя?.. — выдохнула я раньше, чем успела подумать, насколько это жалко.

Тишина.

Но не та мертвая, безнадежная тишина, которая душила меня в замке, когда я звала его в подушку и знала, что никто не ответит. Нет. Эта была другой. Натянутой. Почти живой. Как будто за ней что-то существовало, просто не могло пока пробиться до конца.

Я соскользнула с кровати, босыми ногами ступила на прохладный пол и подошла к окну. За стеклом темнел сад. Внизу горели два фонаря, у дальней стены стоял стражник, неподвижный, как часть ограды. Листья едва шевелились. Мир выглядел обыкновенно чужим и до оскорбления спокойным. Но запах все еще стоял в комнате — уже слабее, почти исчезая, и от этого становилось только больнее.

Я закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь удержать его хоть еще на одну секунду. В памяти сразу всплыло столько всего, что мне пришлось стиснуть пальцы на подоконнике. Костя в утреннем свете. Костя, который поправляет мне волосы, не отрывая взгляда от телефона. Костя, молча ставящий передо мной кружку, потому что по лицу уже понял — говорить со мной до первого глотка кофе опасно для всех окружающих. Костя, хмурый, теплый, настоящий.

Запах исчез.

Так резко, будто его и не было.

Я открыла глаза и еще несколько секунд стояла, вцепившись в подоконник. Потом медленно выдохнула. Нет. Мне не показалось. Или показалось — но тогда это было слишком точное, слишком жестокое показалось, чтобы от него просто отмахнуться. Усталость может сыграть с человеком злую шутку. Горе — тоже. Но почему-то внутри меня уже шевельнулось другое знание, упрямое и тихое: это был не просто сбой измученного сознания.

Между нами что-то есть.

Что-то тонкое. Что-то опасное. Что-то, что пока не умеет стать голосом, лицом или полноценным сном, но уже пробует тянуться сквозь миры.

Я медленно вернулась к кровати, села и обхватила себя руками, вдруг почувствовав, как сильно дрожу. Не от холода. От того странного внутреннего напряжения, которое приходит, когда надежда впервые перестает быть чисто умственной конструкцией и делает шаг в реальность.

Если это не бред, если это правда был он, если между нами есть хоть какая-то связь, значит, я не просто сижу здесь и жду. Значит, с той стороны тоже что-то происходит. Значит, Костя не потерян где-то в бездне невозможного. Значит, он существует не только в моих воспоминаниях и не только в снах.

Я снова легла, уже не пытаясь устроиться поудобнее. Просто натянула одеяло выше и крепче прижала ладонь к животу.

— Он идет, — прошептала я в темноту, сама не зная, себе ли говорю это или малышу. — Я не знаю как, но он идет.

Дом молчал. Сад за окном молчал. Чужой мир тоже не спешил давать мне никаких обещаний. Но теперь в этой тишине было что-то еще. Очень тонкое. Почти неуловимое. Не ответ даже — намек на него.

И этого, как ни странно, оказалось достаточно, чтобы я впервые за много дней уснула не от полного изнеможения, а с ощущением, что между мной и домом осталась пусть тонкая, но все-таки живая нить.

Музыка гремела так, что вибрация шла по полу, по стенам, по ребрам, и мне это безумно нравилось. Я вообще любила танцевать, но клубы для этого подходили плохо: туда в основном приходили знакомиться, оценивать друг друга, строить глазки и делать вид, что случайно задели локтем у бара. А мне хотелось именно танцевать. Не изображать веселье, не отбиваться от навязчивых разговоров, не выслушивать банальности под грохот колонок, а раствориться в музыке и отдать ей все тело. Поэтому, когда я услышала, что в нашем бывшем Доме культуры устраивают вечер танго, обрадовалась так, будто мне внезапно вернули кусок детства. На танго я ходила еще девчонкой, потом забросила, потом снова возвращалась. Уже взрослой брала несколько дополнительных уроков просто потому, что некоторые вещи не хочется отпускать окончательно. Танго было как раз из таких.