— И чтобы сама легла, — вставила младшая женщина с ребенком на руках. — Это вообще…

Она не договорила, просто покачала головой и улыбнулась мне уже почти открыто, без осторожности.

А потом кто-то — кажется, тот самый брат, который первым пришел в себя после моего появления на пороге, — сказал с кривой усмешкой:

— Ну что ж. Похоже, вы и правда какой-то подарок богов.

Несколько человек согласно закивали. Не в пафосном храмовом смысле, а скорее в очень человеческом: если уж в наш дом сегодня приехала женщина, на коленях у которой лесной демон превращается в домашнюю храпящую подушку, тут уж либо боги постарались, либо сам мир решил пошутить с особым размахом.

Я уже открыла рот, собираясь ответить что-нибудь ехидное в духе «пожалуйста, не начинайте, у меня на это аллергия», когда в столовую внесли мороженое.

Настоящее мороженое.

Вернее, местный его вариант — в широких стеклянных чашках, холодное, сливочное, с ягодным сиропом сверху и ореховой крошкой. И в этот момент я поняла, что если мир и дальше намерен чередовать драконьи законы, магические фрукты, храпящих морх и сливочные десерты, то он, конечно, психически нестабилен, но местами все-таки небезнадежен.

Я наконец спокойно взяла ложку.

— Все, — сказала я. — Теперь, когда морха официально приняла вашу семью, а вы — меня, я буду есть и делать вид, что это обычный день.

— Боюсь, обычные дни с вами нам больше не светят, — тихо заметил Эйдан.

— Не ворчите, — отозвалась та самая женщина, уже откровенно мне улыбаясь. — После стольких лет нормальной жизни немного феерии дому не повредит.

И, честно говоря, я была с ней абсолютно согласна.

Дом дышал тихо, ровно, почти убаюкивающе. После шумного дня в городе, чужих улиц, рынка, разговоров, взглядов, магических фруктов и совершенно ненормальной поездки домой с лесным «демоном» на коленях эта тишина казалась подарком. Не тем подарком богов, о которых тут все любили вспоминать к месту и не к месту, а нормальным, человеческим: кресло у окна, мягкий вечерний свет, усталость в теле и ощущение, что хотя бы несколько часов никто не собирается решать за тебя твою судьбу.

Я сидела, поджав под себя ноги, в широком кресле у окна и медленно гладила морху, растянувшуюся у меня поперек коленей с таким бесстыдным комфортом, будто она жила здесь уже лет десять и исправно платила за комнату. После всех рассказов Эйдана о ее демонической природе, дурном нраве, магии теневого следа и привычке рвать людям горло быстрее, чем те успеют извиниться, это зрелище по-прежнему вызывало у меня глубочайшее удовлетворение. Потому что на моих коленях сейчас лежал не лесной ужас, не кошмар северных земель и не гроза охотников. На моих коленях лежала наглая, тяжелая, теплая кошка с пятнистой шкурой, белесым пузом и полной уверенностью, что ее обязаны гладить.

— Ну что, Лада, — тихо сказала я, проводя пальцами между ее ушами, — жизнь у тебя, конечно, тяжелая. Сегодня тебя чуть не побили палкой, зато потом носили на руках, кормили, гладили и, подозреваю, скоро начнут баловать окончательно. Очень трудная судьба, да.

Имя пришло само. Не вымученно, не после долгих размышлений, а как-то сразу и правильно. Лада — потому что ладная. Потому что, несмотря на всю свою демоническую сущность, она удивительно хорошо улеглась в мою жизнь, будто именно сейчас и должно было появиться это пятнистое, фыркающее, своевольное существо. И еще потому, что в этом имени было что-то теплое, домашнее, мирное, почти земное. Ладить. Лад. Ласка. То, чего мне так не хватало в этом мире, где слишком многое держалось на силе, законах и чужой воле. А она взяла и улеглась мне на колени, будто заявила: вот, между прочим, можно и иначе.

Лада приоткрыла один глаз, лениво посмотрела на меня и, не найдя в происходящем ничего тревожного, снова его закрыла. Потом очень деловито боднула меня головой под ладонь, требуя продолжения, и я только хмыкнула. Да, характер у нее, безусловно, имелся. Причем с избытком. Но пока этот характер почему-то работал исключительно в сторону того, чтобы окончательно растечься у меня на руках и сделать вид, что она не магический хищник, а избалованный ребенок с кисточками на ушах.

За окном медленно густел вечер. Сад, еще недавно залитый мягким золотом, теперь темнел, становился глубже, тише, и фонари у дорожки уже начинали светиться теплым приглушенным светом. Дом жил своей спокойной жизнью: где-то внизу тихо переговаривались служанки, в соседней комнате кто-то переставил посуду, на кухне, кажется, скрипнула дверца шкафа. После замка эта обыкновенная домашняя жизнь до сих пор казалась мне почти невероятной. Не потому, что я забыла, где нахожусь. Наоборот. Я слишком хорошо помнила. Просто именно здесь особенно остро чувствовалась разница между жизнью и существованием под присмотром.