Невеста поневоле, или как отказать дракону

Глава 1

Я слышала, как поют птички и свежий утренний ветер касается моего лица и рук. Костя забыл открыть окно? Я потянулась, зевнула и открыла глаза.

Не до конца проснулась, что ли? — мелькнуло у меня в голове, потому что перед глазами встала весьма необычная картина.

Открывая глаза, я привыкла видеть белый натяжной потолок, овальную плоскую лампу, потом переводить взгляд на стены, оклеенные однотонными белыми обоями, и в который раз внутренне отмечать, что пора бы сделать ремонт, потому что кое-где обои уже поотклеивались, кое-где затерлись, а сам белый цвет медленно, но верно превращался в усталый серый. После этого я всегда смотрела в окно напротив кровати: в серой пятиэтажке прямо через двор, на третьем этаже, жил пожилой дядечка, который выращивал на застекленном балконе помидорки, огурчики и еще что-то зеленое, требующее любви, ламп и преданности. Настоящая маленькая теплица среди бетонной тоски. Меня это всегда восхищало. Каждое утро я с удовольствием отмечала, как он поливает свой мини-огород с той самой нежностью, с какой люди поливают только то, что действительно любят. Это уже стало почти ритуалом.

Сейчас же мои глаза увидели высокий потолок.

Когда я была в Санкт-Петербурге у подруги, там были похожие потолки — знаменитые питерские квартиры, в которых даже воздух ведет себя так, будто он из музея. Вот что-то похожее предстало передо мной и сейчас: светлый потолок с тонкой лепниной по краю, буквально сияющий в солнечных лучах.

«Не, ну это точно сон», — подумала я и крепко зажмурилась. Подождала пару секунд и снова открыла глаза. Картинка не изменилась.

«Это уже издевательство какое-то», — мрачно пробубнила я про себя и попыталась сосредоточиться на собственном теле, чтобы понять, ощущаю ли я вообще себя. Некстати вспомнился какой-то фильм, где девушка лежала в коме, а ее душа попала к незнакомому парню, в которого она, конечно же, влюбилась. Как иначе, мелодрама же. Я пошевелила пальцами рук и ног — нет, все ощущалось вполне явственно. Более того, чувствовала я себя подозрительно хорошо. Не болели спина и шея, а я точно знала, что после сна в своей кровати наутро у меня могло болеть вообще все, что только может двигаться. Я уже который месяц обещала себе купить ортопедический матрас, но все время откладывала покупку. Сейчас же я чувствовала себя так, будто наконец-таки купила этот матрас и удачно на нем выспалась.

Физически — все было отлично. Морально — все хуже и хуже.

Итак, я лежала на огромной кровати — такой, на которой при желании можно было потеряться, особенно если лечь поперек. На нашей с Костей кровати мы обычно спали в обнимку, и, надо сказать, недостаток места нас только устраивал: зимой мы лежали как довольные жизнью хомячки, прижавшись друг к другу, и никаких претензий к метражу не имели. На этой же кровати, кажется, можно было спокойно разместить еще трех меня и одного человека, на всякий случай.

Подо мной пружинил мягкий матрас, укрывал тяжелый, но удивительно приятный плед, а под щекой была гладкая прохладная ткань наволочки — не синтетика из ближайшего магазина, а что-то плотное, дорогое, почти скользящее, как в гостиницах, где за одну ночь платят столько, что потом еще неделю смотришь на чек с личной обидой. Бывали, знаем.

Над кроватью поднимался резной балдахин из светлого дерева, а тонкая полупрозрачная ткань спускалась по сторонам мягкими складками и шевелилась от ветра. Я видела такое только в фильмах про императриц и принцесс и всегда шутила, что, видимо, эта тряпочка сверху нужна, чтобы уберечь королевскую кровь от комаров.

Я повернула голову — и замерла. Где мой сосед, поливающий помидорки и огурчики?

Начнем с того, что окно было высоким, почти от пола, с узкими створками и тяжелыми шторами какого-то пыльно-золотого цвета, отодвинутыми в стороны так, будто кто-то специально впустил в комнату и свет, и воздух, и это невозможное утро. Та-а-ак. Я что, в сказке? Но я никогда не хотела в сказку.

Я привстала на локтях, чтобы посмотреть, а за окном что.

А за окном виднелось нечто настолько неуместно прекрасное, что я сразу поняла, что именно меня в этом пугает. Ни серых многоэтажек, ни парковки, ни проводов, ни соседского балкона. Вместо этого — светлое небо, залитое ранним солнцем, верхушки деревьев, ухоженный сад внизу и далекие каменные башни, поднимавшиеся над зеленью так спокойно, словно стояли здесь уже несколько веков и никуда не собирались.

А может, и правда стояли. Башни-то выглядели здесь уместно. Это меня здесь быть не должно. Но я почему-то есть.

Ветер приносил запах травы, прохладного камня и чего-то цветочного, едва уловимого, чистого до неловкости. Так точно не пахнет утро в городе. Похоже пахло у бабули на даче — очень похоже, но все равно не так. Здесь воздух был еще чище, будто его через фильтр пропустили, а потом еще и благословили.

Я резко села, и плед соскользнул с плеч на колени.

Комната открылась мне целиком, и легче от этого не стало. Стены были отделаны светлым камнем, но не грубым, а гладким, теплого кремового оттенка, так что спальня не выглядела холодной. На полу лежал ковер с тонким вытканным узором, у камина стояли два кресла с высокими спинками, между ними — круглый столик, на котором стоял серебряный поднос с кувшином и бокалом. У дальней стены темнел массивный шкаф, рядом — трюмо в резной раме, а у окна, чуть в стороне, — длинная низкая скамья с подушками, словно кто-то любил сидеть там по вечерам и смотреть вниз, в сад.

Все было красивым, дорогим, продуманным до мелочей и настолько чужим, что у меня внутри медленно, очень нехорошо холодело.

— Вот так и визуализируются желания, — прошептала я гневно. — Я хотела ремонт, но у себя в квартире, а не в… а где я вообще?

Горло перехватило так резко, что мне на секунду показалось: сейчас я просто задохнусь. Воздух-то, может, и был здесь чистым, но сама реальность была такой, что мой организм, кажется, отказывался сотрудничать.

«Начало! Это как в фильме „Начало“. Сон во сне. Мне надо проснуться», — озарила мою несчастную голову мысль, и я даже дернулась, собираясь искать что-нибудь острое, тяжелое, опасное и способное вернуть меня домой.

Но тут же замерла, осознав еще одну простую вещь: это не отель. Не музей. Не чья-то сумасшедшая фотостудия для розыгрышей.

Это, черт его побери, замок. Замок. Настоящий. А кто живет в замке? Всякие очень неприятные личности — это первое, что пришло мне в голову.

Я уставилась на собственные руки, сжала пальцы, разжала. Руки были мои. Те же тонкие запястья, тот же короткий ноготь на мизинце, который я вечно неудачно подпиливала, та же родинка у основания большого пальца. Я провела ладонью по лицу, по волосам, машинально нашла знакомую прядь, которая всегда лезла не туда.

Я была собой.

Не кем-то другим. Не местной принцессой. Не героиней, в которую переселилась моя душа. Никакого попаданчества по принципу «добро пожаловать в чужое тело, теперь разбирайся».

Я — это я.

Уже хорошо. Себе я, между прочим, нравилась и менять свое тело ни в коем случае не собиралась.

Так какого черта я делаю в замке?

Сердце уже не просто стучало — оно сбивалось на ту неприятную, частую дробь, когда тело первым понимает: что-то пошло совсем не так, а мозг еще цепляется за попытки найти происходящему хоть какое-то адекватное объяснение. Я честно старалась. Правда старалась. Но разумные версии заканчивались очень быстро.

Все здесь было слишком реальным для сна. Никакой зыбкости, никакой расплывчатости, никакой милосердной условности кошмара, из которого можно вынырнуть, если посильнее зажмуриться.

Ветер снова шевельнул занавеси, и где-то за окном запела еще одна птица — звонко, радостно, с таким бесстыдным утренним счастьем, что мне захотелось встать, захлопнуть окно и запретить всему миру быть таким красивым, пока я ничего не понимаю.

Я медленно вдохнула через нос и выдохнула через рот. Помогло мало.

И тут я подумала о Косте. Имя ударило в виски так ясно, что у меня снова перехватило дыхание.

Я повернула голову, надеясь, что он сейчас войдет в эту дверь, как обычно, с растрепанными после душа волосами, сонным лицом и своим неизменным: «Ты опять заняла всю кровать, Алин». Но дверь оставалась закрытой. Тяжелой, деревянной, с кованой ручкой. И чем дольше я на нее смотрела, тем отчетливее понимала: если она откроется, на пороге окажется кто угодно — служанка, хозяйка этого места, призрак, сам дьявол, — но только не Костя.

У меня внутри что-то сжалось. Бедный Костя. Он же проснется утром и не обнаружит меня рядом. Он же с ума там сойдет.

Хотя нет. Если уж быть честной — не сойдет. Сначала соберется. Потом очень быстро поймет, что это не глупое недоразумение. И начнет искать. Обойдет всех — от полиции до шаманов, цыган, экстрасенсов и, если понадобится, лично дойдет до вселенской канцелярии с претензией. В Косте я была уверена на все сто процентов.

Придерживая на груди ткань ночной рубашки — тоже не моей, кстати, мягкой, длинной, с тонкой вышивкой на вороте, — я сделала несколько шагов к окну. Камень под подоконником был прохладным, отполированным временем и чужими руками. Внизу действительно раскинулся сад: аккуратные дорожки, кусты, светлые пятна цветов, белая беседка в стороне.

Красиво. Настолько красиво, что нормальный человек, возможно, ахнул бы от восторга.

Но я в этот момент думала только о том, что эта дурацкая ночная рубашка мне не нравится и я хочу снова почувствовать на себе любимую растянутую ткань своей серой майки, которую неизменно использовала для сна.

Новая мысль ударила в виски. Я поспешно отодвинула рукав рубашки, чтобы увидеть давно набитое имя на руке: Костя. Чуть выше — всполохи огня и бесконечное море. Мне очень нравилась эта татуировка, спроектированная по моему эскизу, и я почему-то испытала почти детское облегчение, увидев, что она никуда не исчезла.

Я резко выдохнула, опустила рукав обратно и вцепилась пальцами в подоконник.

Потому что если это не сон, то я не просто не дома. Я черт знает где. И это меня абсолютно не радовало. Это пугало. Ужасало. До дрожи в коленях.

Я бы так и стояла целую вечность, вцепившись в холодный подоконник и упрямо надеясь, что сейчас моргну — и все исчезнет. И этот замок, и ненормально красивый сад за окном, и чужая рубашка на мне, и чувство, будто меня выдернули из собственной жизни так грубо, что внутри до сих пор звенело.

Но дверь распахнулась. Я резко обернулась — так быстро, что у меня даже дыхание сбилось, — и на пороге застыл мужчина. Первое, что ударило в глаза, — он был слишком красив.

Ну знаете, как в романах описывают: высокий, заметно выше меня, держится с той спокойной уверенностью, которая должна впечатлять, а меня почему-то с первой секунды только раздражала. Возможно, потому что он был слишком уж спокоен. Слишком собран. Слишком не удивлен. Будто мое появление здесь его не потрясло, а просто слегка нарушило расписание.

Темные волосы, почти черные в тени комнаты, были зачесаны назад, открывая высокий лоб и жесткую, правильную линию лица. Скулы — четкие, будто их выточили слишком старательной рукой, прямой нос, твердый подбородок и губы, на которых, кажется, улыбка появлялась редко и исключительно по делу. На вид ему можно было дать около тридцати, может, чуть больше — тот возраст, когда юношеская легкость уже ушла, а мужская сила и привычка к власти окончательно улеглись на место.

Но сильнее всего цепляли глаза.

Светлые, холодные — не ледяные в прямом смысле, а именно холодные по впечатлению. Серые, с темным ободком, внимательные и слишком спокойные. Взгляд у него был такой, будто он привык видеть людей насквозь, оценивать быстро и не ошибаться. Возможно, он жесток. Возможно, расчетлив. Тепла в нем, я была уверена, не было ни на грош.

Я еще раз оглядела незнакомца. На нем была темная одежда, явно сшитая не для простых смертных: длинный сюртук или камзол — я, честно говоря, в местной мужской моде разбираться не собиралась, — подчеркивающий широкие плечи, светлая рубашка у горла, тяжелая ткань, дорогая отделка. Ничего кричащего, но все в нем говорило о статусе. О власти. О человеке, привыкшем не просить, а получать.

И вот этот странный незнакомец, будто сошедший с обложки какого-нибудь бульварного романа, смотрел прямо на меня так, словно я была не женщиной, а внезапной проблемой в его идеально выстроенном утре.

«О, поверь, незнакомец, меня все это тоже ни капли не радует», — хмуро подумала я.

Я замерла, сжимая на груди ткань рубашки. И только тут некстати вспомнилось, что спать я ложилась без лифчика, а эта рубашка уж слишком тонкая и вряд ли скрывает хоть что-то, кроме моих глубочайших моральных страданий.

Мужчина тоже не спешил говорить. Скользнул взглядом по комнате, по распахнутому окну, по мне — босой, растрепанной, явно не готовой ни к замкам, ни к мужчинам с таким лицом, ни вообще к жизни. Его взгляд задержался чуть ниже моего лица дольше, чем это было бы вежливо.

Он, похоже, совсем не был удивлен. Не смущен. Не растерян. Какой там.

Мужчина прикрыл за собой дверь так спокойно, словно входил не в спальню к незнакомой девушке, а в кабинет, где его ждали бумаги на подпись. Он остановился в нескольких шагах от меня, сцепил руки за спиной и посмотрел так, что мне сразу захотелось либо закутаться во что-нибудь поплотнее, либо натянуть на себя одеяло по самую шею и исчезнуть из этого идиотизма.

— Вижу, вы пришли в себя, — произнес он ровно, без малейшей радости по поводу моего пробуждения. Голос у него был низкий, красивый, с той холодной четкостью, которая обычно бывает у людей, уверенных, что мир обязан подстраиваться под их интонацию. — Это к лучшему. Я не люблю неопределенность.

Я моргнула, все еще машинально прижимая к груди ткань рубашки.

— Где я? — спросила я, и собственный голос показался мне странно тонким на фоне его спокойствия. — Кто вы вообще такой?

Он чуть склонил голову. Не в знак вежливости — скорее как человек, который отмечает, что вопрос, в принципе, имеет право на существование.

— Арден Валльтерис, — сказал он. — Хозяин этих земель.

Конечно. Кто же еще.

Не сосед снизу, не экскурсовод и не случайный прохожий, решивший поинтересоваться, удобно ли мне в чужом замке. Хозяин земель. Именно так я и представляла себе человека, который входит без стука и смотрит на тебя так, будто ты досадная ошибка, а не живой человек с прошлым, с нервами и вполне законным желанием понять, какого черта происходит.

Арден сделал короткую паузу, будто дальше собирался сообщить нечто такое, что, по его мнению, должно было меня безумно обрадовать.

— Вас нашли на рассвете у внешней стены замка. В траве, неподалеку от старой южной террасы. Без сопровождения, без вещей, без опознавательных знаков. Вы были без сознания. Лекарь сказал, что серьезной угрозы нет и с вашим здоровьем все в порядке.

Я уставилась на него, пытаясь связать отдельные слова хоть в какую-нибудь разумную картину. В траве. У стены замка. Без сознания. Как забытый кем-то узелок с бельем. Но у меня нет привычки гулять по ночам у чужих замков. Вчера я ложилась спать в своей кровати. Со своим парнем. В своей жизни. Как я оказалась здесь?

— Я ничего не понимаю, — выдохнула я. — Я не знаю, как сюда попала. Я вообще должна быть не здесь.

— Это очевидно, — отозвался он так спокойно, что мне захотелось чем-нибудь в него бросить. — Обычно девушки не возникают у замка из воздуха.

О, прекрасно.

Значит, чувство юмора у него было. Просто замороженное до состояния зимнего булыжника.

Арден перевел взгляд к окну, словно ему было проще смотреть на сад, чем на меня, и следующие слова произнес тем же ровным, почти безразличным тоном, каким можно сообщить о погоде или смене караула.

— По нашим поверьям, если незамужнюю девушку находят на рассвете у чьих-либо владений — драконьих, эльфийских или человеческих, — это знак. Дар богов. Значит, она предназначена дому, на чьей земле была найдена.

Мне показалось, что я ослышалась.

— Простите… что?

Он посмотрел прямо на меня. И, к сожалению, именно теперь стало окончательно ясно, что он не шутит.

— Боги привели вас к моему дому, — произнес Арден чуть медленнее, будто разговаривал с человеком, у которого либо жар, либо очень плохая память. — Следовательно, выбор сделан. Как только вы окончательно оправитесь, состоится церемония. Мы поженимся.

Слово «поженимся» прозвучало у него так, словно речь шла не о людях, чувствах и, на минуточку, моей жизни, а о дате подписания каких-то незначительных документов.

Я уставилась на него, не сразу поверив, что он действительно это сказал.

— То есть, по-вашему, я что-то вроде… чудесного подарка от богов вам?

— Именно так, — ответил он.

И вот это спокойное «именно так» подействовало на меня хуже всего.

Не потому, что он орал. Не потому, что угрожал. А потому, что говорил с искренней убежденностью. С таким видом, будто озвучивает нечто настолько очевидное, что спорить тут в принципе не о чем.

— Не переживайте, — добавил он ровно, будто пытался меня утешить. — Вас не выгонят из замка. Более того, вы станете моей женой, что весьма почетно. Ваше положение будет защищено. У вас будет статус, дом, прислуга и все, что положено супруге дракона.

И именно на этом месте мой мозг, кажется, перестал обрабатывать информацию в штатном режиме. Воздух просто перестал поступать в легкие. Я уставилась на него, открыла рот, но вдохнуть не смогла. Он что-то еще говорил. Про почет. Про защиту. Про дом. Про то, что мне, видимо, очень повезло. А я поняла, что не могу дышать. Воздух исчез. Я судорожно схватилась за край подоконника, потом за горло, потом просто осела на колени, потому что ноги вдруг перестали меня держать.

— Уйдите, — прохрипела я.

Он, кажется, впервые слегка изменился в лице.

— Что с вами? Вам плохо? Позвать лекаря?

Надо же. Удивляться, значит, умеет.

— Мне станет лучше, как только вы выйдете из комнаты, — прохрипела я, силясь втянуть в себя воздух. — Уйдите.

Он не двинулся. Я подняла на него взгляд, полный уже не страха — чистой, задыхающейся ярости.

— Уйдите! — рявкнула я на последних силах.

И, слегка оторопев, он все-таки вышел. Дверь закрылась. А я повалилась на мягкий ковер и, наконец, втянула в себя воздух. Так. Дышим. Спокойно. Раз-два-три. Дышим.

Постепенно воздух начал снова помещаться в легких. Я смогла продышаться, потом прокашляться, но вставать так и не могла. Просто лежала на полу, дышала и чувствовала, как дрожит все тело.

Потом подползла к окну, оперлась локтями о подоконник и попыталась сфокусировать взгляд на деревьях и дорожках внизу. Стояла так на коленях, цепляясь за холодный камень, и пыталась собрать мысли в кучку.