Она не отстранялась так резко, не встречала каждое мое слово внутренне поднятым оружием, не колола без необходимости. И это, как ни опасно признавать, успокаивало меня сильнее, чем следовало бы. Я начал думать, что, возможно, самый острый этап уже позади. Что боль уходит вглубь. Что имя другого мужчины перестало быть в ней постоянной раной. Что рядом со мной она, сама того не замечая, начинает жить в настоящем, а не только в ожидании невозможного.

На этом, вероятно, и строится большая часть мужских заблуждений: мы слишком охотно принимаем внешнее спокойствие женщины за внутренний поворот к нам.

Праздник лета в наших землях всегда был значимым событием. Не только из-за сезона. Это был один из тех редких вечеров, когда древний порядок рода, красота, музыка, политика и игра взглядов складывались в единое пространство, где человек мог показать себя не только статусом, но и тем, как он входит в свет. Я долго не собирался звать Алину. Потом все-таки решил.

Потому что, если между нами действительно возникла хотя бы тонкая, осторожная нить, то такой вечер мог стать для нее шагом глубже в мой мир — не в ту его часть, где действуют законы, клетки и чужая воля, а в ту, где есть музыка, свет, красота и возможность увидеть меня среди других не как бедствие, а как мужчину моего положения во всей полноте того, что это положение значит.

Я приехал к ней сам и пригласил на бал. Она не ответила сразу. Подумала. И согласилась. Я помню этот момент слишком отчетливо. Не потому, что он был громким. Наоборот. Тихим. Почти будничным. Она выслушала меня, опустила взгляд, на секунду задержалась в собственных мыслях и потом произнесла простое:

— Хорошо.

В тот миг я еще не знал, что именно с этого согласия все и начнет рушиться для меня по-настоящему.

Алина

К балу меня начали готовить за три дня, и уже на второй час примерок я окончательно поняла: если женщина хоть раз в жизни говорила, что хочет почувствовать себя принцессой, то она либо никогда не носила платье, сшитое по всем правилам аристократического безумия, либо в тот момент была не в себе. Потому что принцесса, подозреваю, это не столько сиять и кружиться под музыку, сколько стоять неподвижно, пока вокруг тебя суетятся три женщины, одна шуршит тканью, вторая втыкает булавки с выражением лица военачальника на особо ответственной переправе, а третья задумчиво щурится тебе на живот и решает, как сделать так, чтобы все выглядело изящно, благородно и при этом не вызывало у местных дам коллективного обморока от слишком очевидного намека на сроки.

Я стояла на низком подиуме в одной тонкой нижней рубашке, с полусобранными волосами и с выражением лица человека, который уже почти готов признать: да, тонкий шелк красив, жемчужная вышивка прекрасна, а мягкий серо-голубой цвет и правда делает меня похожей не на измученную попаданку с нервами на пределе, а на кого-то значительно более благополучного. Но все это великолепие не отменяет простого факта — у меня есть живот, который местами уже очень хочет жить отдельно от всех этих светских мероприятий. Не огромный, конечно. До торжественного «все ясно без слов» было еще далеко. Но округлость уже обозначилась вполне честно, и швея, сухопарая женщина с пальцами настолько тонкими и точными, будто ее в детстве воспитывали не родители, а сами ножницы и иглы, подходила к делу с трезвой серьезностью.

— Здесь линия должна идти выше, — сказала она, отступая на шаг и глядя на меня тем пристальным, профессиональным взглядом, от которого хочется не дышать, чтобы не испортить ей картину мира. — Не затягивать. Наоборот. Пусть ткань ложится мягко. Тогда силуэт останется стройным.

— То есть вы хотите сказать, — мрачно уточнила я, — что будете делать из меня очень элегантную иллюзию женщины, которая просто хорошо поужинала?

Одна из служанок прыснула в ладонь. Швея не улыбнулась. Только чуть приподняла брови, как человек, давно привыкший, что заказчицы бывают разной степени разговорчивости, и ответила с безупречным достоинством:

— Я хочу сделать так, леди Алина, чтобы ваше положение выглядело уместно, благородно и не стало предметом слишком пристального обсуждения в первые пять минут.

— А потом?

— А потом, — сухо сказала она, — если дамы захотят обсуждать вас, платье им уже не помешает.

Вот тут я ее даже зауважала. Честный человек. Никаких сказок про то, что хороший крой способен победить женское любопытство. Нет. Просто грамотная оборона перед неизбежной осадой.