– Это я-то малыш? – раздался из темноты скрипучий голос.

Я обернулась и увидела сухонького старичка. Он стоял в полумраке, кутаясь в свои тонкие лохмотья, которые, казалось, совсем не грели. На ногах у него вместо обуви были намотаны тряпки, а седые волосы выбивались из-под линялой шапки. Улыбка обнажила его почти беззубый рот, но вид у него при этом был милейший, и он переступал с ноги на ногу, дрожа от холода.

– Ой, дедушка! – вырвалось у меня. – Что ж вы тут делаете?

– Да вот… – он потянул голос, пожимая плечами, – дом мой сгорел, дракон этот окояный бесновался, вот и пожег. Я теперича к перевалу иду. На старой земле уж всех схоронил, один остался. А ты чья будешь?

– Ничья, – пробормотала я, ещё не до конца придя в себя от неожиданной встречи. – Сирота… с приграничья… падучая.

Старик кивнул, понимая, и вздохнул.

– Сирота падучая, – повторил он печально озираясь. – А я вот в пещере заблудился, деточка. Где тут выход-то?

Я сразу подхватила его под руку, и мы медленно направились к кострищу. Снаружи ливанул дождь и в пещере постепенно становилось сыро и холодно. Я чувствовала, как старик дрожит и как урчит у него в животе. А ведь это я виновата. Если бы не сбежала ничего этого бы и не было…

Я усадила деда на бревно, раскрыла сумку и протянула старику сыр и кусок хлеба. Он так жадно схватил еду и начал есть, что я даже вздрогнула. Никогда бы не подумала, что можно так быстро-быстро пережёвывать что-то беззубым ртом.

Пальцы старика цеплялись за корочку, как если бы это была последняя еда на свете. Он ел, причмокивая и периодически вздыхая, а его глаза сверкали от удовольствия. Я невольно улыбнулась: похоже, дедушка не ел и вправду очень давно.

– Ой, милая, спасибо! Три дня не ел, – повторял он, и в его голосе звучала смесь жалости к самому себе и восторга. – Три дня, душа моя, а ты как ангел с неба спустилась, так вот взяла и накормила.

Я смотрела, как он с каждым кусочком прижимает руку к груди, словно благодаря за каждую крошку, и не могла не почувствовать жалость к нему. Мой скромный запас быстро таял, и я, оставив для себя и бельчонка лишь корочку, бережно отдала остальное старику. Надо сказать, что мой лысый попутчик с моим решением был не согласен. Выскочил из кармана и бегал вокруг дедушки, собирая все крошки до одного. На счастье, старик вовсе не испугался малыша и не прогнал. Даже отдал последний кусочек хлеба, когда сам наелся. Я уже облегченно вздохнула, но тут дедушка простонал:

– Ой, как пить хочется…

Я молча достала флягу, которую мне оставил караванщик, и протянула старику, надеясь, что хотя бы немного воды утолит его жажду. Но стоило фляге оказаться у деда, как он тут же схватил ее двумя руками, с наслаждением прикрыл глаза и осушил до самого дна. Он пил, шумно втягивая воду, и каждый его глоток звучал так, будто это был целебный эликсир. Закончив, он довольно вытер губы и вздохнул с облегчением.

– Вот спасибо, – кивнул он, поглаживая себя по груди. – Такой воды давно не пил! Откуда ты говоришь, милая?

– С приграничья, – грустно улыбнулась я, мысленно прощаясь и с ужином, и с водой.

Ну, хотя бы дедушка доволен. Я-то переживу денек без еды, а вот в таком преклонном возрасте можно и до утра не дожить.

Только вот когда старик посмотрел на меня снова, в его взгляде опять мелькнуло жалобное выражение. Он пощупал свои замотанные в тряпки ноги и внезапно спросил:

– Дай шубу, а? Погреться бы хоть. Совсем замерзну…

Я испуганно вздрогнула, натягивая капюшон сильнее. Наверное, я буду выглядеть в его глазах плохо, а раскрыть свой секрет нельзя.

– Шубу не могу, дедушка, – сказала я с сожалением, и он, услышав это, устало опустил голову. – Но я могу развести костёр!

– Костёр… Отлично! Да это дело хорошее, – пробормотал он, вновь улыбнувшись, – а ты добрая, девочка, добрая.