— Помогали, кто чем мог, — Бернар пожал широкими плечами, и я заметила, как ходит под рубахой живая кость — не жир, не лень, а работа и скудная еда. — Кто одеялом, кто горстью крупы. Но нас много, а места мало. Вокруг города земля вся поделена, ни встать, ни сесть. Вот и решили податься сюда, потому что слышали про вас. — Он посмотрел на меня в упор. — Сказывают, вы землю даёте тем, кто хочет работать. И не гоните.

Я промолчала. Что тут скажешь? Да, даю. Да, не гоню. А что ещё можно делать с землёй, которая лежит пустая, и с людьми, которые могут её поднять?

Через два дня — не раньше и не позже, только когда отдохнули лошади и женщины выстирали дорожные рубахи в пруду, а дети перестали вздрагивать от каждого громкого звука, — они уехали в дальнюю деревню. Туда, где земля ждала рук уже третий год, и плуг ржавел в сарае, забытый последними хозяевами. Я сама выбрала для них надел — под небольшим леском, с ручьём, недалеко от других переселенцев. Не одни, не брошенные.

Телеги были легче, чем при первом появлении, — часть вещей оставили на хранение в усадьбе: глиняные горшки, подушки, зимнюю одежду, которую незачем было возить по жаре. Обещали вернуться за ними, когда обустроятся. Бернар поцеловал мне руку — я не успела отдёрнуть, — и в его усах блеснула слеза. Мужчины не плачут, а у него блестело, и я сделала вид, что это просто пот или капля утренней росы.

Я смотрела вслед, пока телеги не скрылись за лесом. Долго смотрела. Пыль от колёс осела на траву, потом поднялась и рассеялась. В небе кружил ястреб — долго, широко, выписывая круги, и мне показалось, что он тоже провожает.

— Ещё одни, — сказала Жанна, вытирая руки о фартук. Она стояла рядом — плотная, коренастая, вечная, как печь на кухне. И в голосе её не было ни горечи, ни усталости, только простая констатация.

— Да, — согласилась я, и ветер донёс запах с полей — сухой, горьковатый, последний.

— Не боитесь, что не прокормите всех? — спросила она, и я услышала в её вопросе не сомнение, а скорее, проверку: тверда ли моя рука, не задрожит ли перед первой же трудностью.

— Земля большая, — ответила я, глядя на край леса, где солнце уже начинало золотить верхушки сосен. — Прокормим. Если будем работать — прокормим.

Ночью я долго не спала. Лежала на спине, глядя в потолок, где по старой привычке всё ещё не было звёзд — только трещины, похожие на высохшие реки. Я думала о лете, которое закончилось сегодня, с последним солнечным лучом. О хлебе, который собрали — и как пахнет в амбаре свежая рожь, густо, хмельно, так, что голова кружится. О свадьбах, которые сыграли в августе — две, в разных деревнях, и я держала венки над головами молодых, и Матиас шептал слова, старые как сама земля. О новых людях, которые придут — непременно придут, — потому что молва о земле и хлебе разлетается быстрее ветра. И о тех, кто уже пришёл: о Бернаре с семьёй, о девяти душах, которые теперь будут сеять и жать, рожать детей и умирать на этой земле. На моей земле.

За окном заухала сова — три раза, мерно. Амулет на груди нагрелся, и я положила на него ладонь, чувствуя тепло, похожее на чужое дыхание. Лето кончилось. Но что-то новое, тяжёлое и глубокое, как осенняя пахота, только начиналось.

Я закрыла глаза и улыбнулась в темноту. Прокормим. Земля большая, а руки у нас есть.

На следующее утро, едва рассвело, я позвала Матиаса. Небо только начинало сереть над лесом — тот особый час, когда звёзды уже погасли, а солнце ещё не взошло, и всё вокруг кажется вылепленным из сырой глины. Я не спала почти всю ночь: перед глазами стояли лица погорельцев, руки, которые дрожали над пустыми мисками, и взгляд Бернара — прямой, не просящий, но такой тяжёлый, что его можно было взвесить на ладони. Я понимала, что одной земли и крыши над головой мало. Им нужно было чем-то пережить первую зиму — едой, тёплыми вещами, инструментами, чтобы построить заново. Моих запасов не хватило бы на всех, но у меня был отец.

— Мне нужно послать вестника герцогу, — сказала я Матиасу. Голос прозвучал хрипло — со сна, с волнения. — Поможете?

Матиас кивнул, и в этом кивке не было ни удивления, ни лишних вопросов. Он молча достал из сумки — старой, кожаной, перетянутой медными ремнями — небольшой хрустальный шар. Не такой, как у Амирана: тот, отцовский, был с кулак величиной, тяжёлый, с мутными прожилками. Этот — поменьше, с крупное яблоко, но тоже работающий. Я видела, как в его глубине перекатывается тусклый свет — будто внутри заперли маленькую утреннюю звезду. Матиас держал шар бережно, как яйцо, и я заметила, что его пальцы, всегда такие уверенные, сейчас чуть дрожат — сосредоточенность или дань уважения силе, заключённой в прозрачной оболочке.

— Говорите, леди, — сказал он, протягивая шар.

Ладони его были сухими и тёплыми, и, когда шар перешёл в мои руки, я ощутила под пальцами лёгкую вибрацию — не холод, не жар, а что-то среднее, как живое дыхание спящего зверька.