Я выдохнула — долго, с хрипом, — и прислонилась к дереву. Ноги дрожали от напряжения, лоб покрылся холодной испариной, хотя мороз крепчал. Магический диалог отнял больше сил, чем я ожидала. Земля под ногами успокоилась, перестала дрожать, и я чувствовала, что она одобряет — тихо, чуть слышно, как мать, которая кивает уставшему ребёнку.

— Договорилась, — сказал Матиас, пряча посох в чехол на спине. В его голосе не было удивления, только спокойное удовлетворение. — Хорошо. Лучше, чем убивать. Убить легко, договориться трудно.

— Я не убийца, — ответила я, отталкиваясь от ствола. — Я Хранительница. Мой долг — сохранять, а не уничтожать. Даже если это волки.

Он согласился, и мы пошли обратно — по заснеженной тропе, мимо елей, чьи ветви кланялись нам вслед.

В усадьбу мы вернулись к вечеру. Небо уже потемнело, на востоке загорелась первая звезда. Астер бросилась навстречу с крыльца, глаза — большие, встревоженные. Жанна, услышав шаги, высунулась из кухни с ухватом в руке — на всякий случай. Я скинула плащ, повесила его сушиться у печи, села к столу, обхватила кружку с горячим чаем.

— Волки уйдут в горы, когда станет теплее, — сказала я, отогревая пальцы. — А пока люди будут выносить падаль на опушку — старые туши, кости, обрезки. Волки будут брать там и не тронут живую скотину.

— Поверят? — спросила Астер.

— Я попрошу Жака и Пьера объяснить, — ответила я. — А если не поверят — пусть придут ко мне. Я скажу сама.

Я отхлебнула чай — мятный, с мёдом, Жанна добавила туда что-то согревающее, от чего по телу разлилось приятное тепло. В окно стучал ветер, на стекле расцветали морозные узоры, и я думала о том, что мир не делится на своих и чужих, на людей и зверей, на добрых и злых. Есть только те, кто голоден, и те, кто может помочь. Сегодня я помогла волкам. Завтра помогу людям. А послезавтра, может быть, кто-то поможет мне. Так устроена земля — она не терпит разрывов. И я — её голос.

— Ну и дела, — покачала головой Жанна, вытирая руки о передник. В её голосе смешались удивление, уважение и та лёгкая усталость, с какой люди принимают то, что не в силах понять. — С волками договорилась. Вы не Хранительница, вы чудо.

— Чудо — это когда все живы, — ответила я, чувствуя, как от кружки с чаем тепло разливается по замёрзшим пальцам. — И волки, и скотина, и люди. Я не хочу выбирать, кому жить, а кому умереть.

Жанна только вздохнула и пошла досматривать ужин, а я осталась сидеть у огня, глядя, как угли в печи пульсируют малиновым светом.

Ночью, лёжа в постели, я сжимала амулет на груди — он был тёплым, чуть вибрировал, как живой, — и прислушивалась. Не вернулись ли волки? Тишина. Только ветер гулял по двору, сдувая с крыш лёгкий снег, да где-то за стеной посапывала Астер. Луна светила в окно, выхватывая из темноты вязаное одеяло, спинку стула с накинутой шалью, мои собственные руки, лежащие поверх одеяла. Белые, усталые, с красными суставами — руки человека, который работает землёй и магией.

— Не спится? — спросил Вильгельм. Его голос прозвучал из угла, где тень была гуще, и я почувствовала знакомый холодок — не резкий, не враждебный, а скорее освежающий, как глоток ледяной воды в жаркий день.

— Думаю, правильно ли я сделала, — призналась я, не открывая глаз. — Люди могут не понять. Скажут, что я пожалела волков, а не их. Что надо было перебить стаю, пока они не загрызли ребёнка.

— А что оставалось? — голос призрака был споконым, даже будничным. — Резать волков? Они бы мстили. Стая бы вернулась, злая, потерявшая вожака. И тогда точно не обошлось бы без крови. Теперь не будут.

— Откуда ты знаешь? — я повернула голову к углу, но увидела только сгусток темноты, слегка подсвеченный лунным светом.

— Я их слышу, — усмехнулся он, и в этой усмешке не было насмешки — только древняя, почти звериная уверенность. — Они ушли в горы. Волчата наелись, стая сыта. И они запомнили твою доброту. Волки не умеют забывать. Это их сила и слабость.

Я помолчала, переваривая услышанное. Где-то под половицами заскреблась мышь, и тут же стихла. Ветер за окном на мгновение замер, и в этой тишине мне показалось, что я действительно слышу далёкий, почти неразличимый вой — не жалобный, не злой, а скорее прощальный. Или просто показалось. Усталость взяла своё, веки тяжелели, и я провалилась в сон — без сновидений, без золотых полей и белых коней, но с тёплым, устойчивым чувством, что всё будет хорошо. Не потому, что я заслужила. А потому, что я сделала выбор, который подсказывало сердце, а не выгода.

Наутро, когда я спустилась к завтраку, Астер уже бежала с крыльца с зажатым в кулаке смятым клочком бумаги — вестник от Жака-столяра.

— Из Новой деревни, госпожа! — она протянула мне записку, раскрасневшаяся от быстрого бега.

Я развернула листок. Неразборчивые каракули, но смысл ясен: «Леди Анна, волки ушли. Скотину не трогают. Люди спокойны. Спасибо. Жак».