Зима ударила внезапно, как и положено в этих краях. Не было ни постепенного охлаждения, ни серых, затяжных дождей, подготавливающих землю к холодам — просто в один из ноябрьских дней ветер переменился на северный, небо заволокло тяжёлыми тучами, и снег пошёл, не переставая — день, второй, третий. Сначала это была лёгкая, почти праздничная позёмка, потом — густая стена, в которой на расстоянии вытянутой руки уже ничего не было видно. К утру четвёртого дня сугробы поднялись выше окон первого этажа, и Мирк, старый конюх, перестал расчищать дорожки — бесполезно, заметало за ночь больше, чем успевали убрать за день. С утра он выходил с лопатой, копал час-другой, а к обеду смотрел на свою работу и только вздыхал: там, где он прокладывал тропу, снова лежал ровный, нетронутый белый слой.

— Госпожа, — сказал он, стряхивая снег с шапки у порога. На его седых бровях намерзли ледяные кристаллики, и он дышал в кулак, растирая закоченевшие пальцы. — В деревнях, небось, беда. Крыши могут не выдержать. Такого снегопада я здесь лет тридцать не помню.

Я и сама это понимала. Внутри всё сжалось при мысли о людях, которые сейчас сидят в своих избах и слушают, как стонут стропила под тяжестью снега. О стариках, детях, женщинах, которые не спят по ночам, прислушиваясь к каждому треску.

Мы с Жераром и Робером объехали ближние деревни — на лошадях, по едва приметной дороге, которую мужики расчищали лопатами на перевалах. Лошади проваливались в сугробы по брюхо, фыркали, мотали головами, но шли — Мирк подковал их на зиму специальными подковами с шипами. Жерар правил телегой, Робер сидел сзади, вцепившись в борта, я — рядом с Жераром, вглядываясь в белую мглу, где иногда проступали чёрные силуэты деревьев. Ветер бросал в лицо колючие снежинки, и я щурилась, чувствуя, как мокнут ресницы и замерзают щёки.

В Новой деревне Жак-столяр встретил нас растерянный. Он стоял у своего дома, закутанный в тулуп, с шапкой, надвинутой на самые глаза, и в руках держал лопату — древко сломалось, он чинил его на скорую руку проволокой.

— У троих домов крыши прогнулись, — сказал он, кивая в сторону деревни. — Боимся, рухнут, если снег не счищать каждые два часа. Мужики скинулись, чистят, но нас мало, а снег всё идёт и идёт. С утра уже по пояс, а к вечеру будет по грудь.

Я взглянула на небо. Там, где должны были быть тучи, была сплошная белая пелена, и снег падал, падал, падал — ровно, безжалостно, как сыплют зерно из бездонного мешка.

— Дам людей из усадьбы, — пообещала я, чувствуя, как внутри поднимается усталость. — И досок пришлю — подпереть стропила. Продержитесь до вечера?

— Постараемся, — Жак мотнул головой и, не прощаясь, побрёл к соседнему дому, где на крыше уже маячили двое мужиков с лопатами.

Вернувшись в усадьбу, я сразу послала Робера с его плотниками в деревню. Трех человек с топорами и связкой досок — их телега едва ползла по сугробам, и я с крыльца видела, как они останавливаются, вылезают, расчищают путь лопатами и снова едут. Сама осталась разбирать завалы — снег заблокировал дверь в сарай, где хранились инструменты, и Астер с Ольнарой уже час копались лопатами, раскрасневшиеся, сердитые, не в силах пробиться через слежавшуюся массу.

— Отойдите, — велела я, подходя ближе.

Приложила ладони к сугробу, закрыла глаза. Амулет на груди нагрелся — сначала чуть-чуть, потом сильнее, посылая тепло в кончики пальцев. Я сосредоточилась, вспомнила, как Матиас учил: не давить, не топить, а уговаривать, просить снег отступить. И снег послушался. По краям сугроба пошли тёмные пятна, вода заструилась ручейками, снег оседал, таял, и через десять минут проход открылся — неширокий, по колено, но достаточный, чтобы пролезть.

— Вот так, — сказала я, вытирая лоб. — Теперь берите всё, что нужно. Топоры, пилы, верёвки. И лопаты — побольше.

Астер с Ольнарой молча полезли в сарай, поглядывая на меня с каким-то новым, почти благоговейным страхом. Я не стала объяснять, что магия не бесконечна, что я устала, и каждый такой приказ отнимает силы, которые нужно восстанавливать.

Деревни требовали внимания каждый день. То в Заречье упал забор, и скотина бродила по улице — коровы и козы сбились в кучу у чьих-то ворот, и их пришлось загонять по одной, ругаясь и вязнув в снегу. Послала туда Эрика и Жака — они вернулись промокшие, злые, но забор починили. То в Дубровке провалилась крыша старого колодца, и вода стала мутной, пахнуть гнилью. Бенедикт, который у нас за старшего в той стороне, ездил смотреть, брал пробу, грел на печи, нюхал — сказал, что вода порченая, надо чистить колодец, а пока возить из соседнего. То у погорельцев из Эрфурта не хватило дров — они рассчитывали на мягкую зиму, а тут ударили такие морозы, что поленницы таяли на глазах. Мирк отвёз им целый воз берёзовых поленьев, ругал дорогу последними словами, но довёз и даже помог распилить.

— Леди Анна, — сказал он, вернувшись и стаскивая с себя пропитанный потом тулуп. — Люди держатся, но тяжело им. Мало кто ожидал такой зимы.

— Ожидали, не ожидали — помогать надо, — ответила я, хотя внутри сама чувствовала, как силы на исходе.