Шеккер сжал губы в тонкую линию, будто взвешивая слова Матвея.

— Я выделю вам троих, — наконец сказал он. — Но поймите, Матвей Сергеевич, это предел. Больше людей у меня просто нет.

Матвей вернулся в бильярдную, где пахло мелом и сукном. В этот час здесь было пусто, только тонкие лучи света из высоких окон падали на стол, разделенный углами и линиями игры, как жизнь — противоречивыми последствиями событий. Матвей облокотился на бортик, медленно провел рукой по гладкой поверхности. Его пальцы нащупали оставленный кем-то кий, и он машинально поднял его. Матвей поставил биток на сукно, отступил на шаг и взялся за кий. Сначала он поместил его слишком высоко — фальшивый прицел. Затем прицелился ниже, совмещая линии, угол, центр шара и направление удара.

«Мало знать, где истинная точка прицела, — подумал он. — Нужно еще ударить так, чтобы все сошлось».

Он наклонился, наблюдая за мнимым движением шара. В игре, как и в жизни, идеально чистых ударов не бывает. Часто приходится исправлять фальшивое положение на ходу, менять планы, добиваться результата, даже когда кажется, что все идет не так. Но это дело он не оставит. Даже если придется целиться и бить вслепую, он найдет верный угол.

Матвей вышел, вновь оказавшись в холодном коридоре гостиницы. Открыл дверь своего номера, не зажигая света, прошел к кровати и взял с вешалки старый пиджак. Ему нужно было переодеться, чтобы не выделяться.

«Като работал на немцев, — продолжал он размышлять. — Но почему? Почему он выбрал Германию, а не Японию? В конце концов, Япония только что одержала победу в войне с Россией. Логично было бы, если бы он работал на них».

Матвей задумчиво поправил шляпу перед треснувшим зеркалом. У него было несколько версий. Возможно, у Като имелись личные связи в немецкой разведке, или те сделали ему предложение, от которого он не смог отказаться. А может, японца завербовали, шантажируя какими-то тайнами из его прошлого. Немецкая разведка действовала умно и агрессивно, и Като, несомненно, был полезным активом в их игре.

Но что именно он искал? Карелин натянул перчатки и застегнул пальто, еще раз проверив карман, где лежала его записная книжка.

«Письмо? Шифровку? Какие-то документы? Это могло быть что угодно. Возможно, дипломатическая переписка, раскрывающая планы России в Азии. Или данные о японской разведке. А может, технические чертежи, которые могли бы заинтересовать немцев. Что-то важное, ради чего стоило рискнуть даже жизнью».

Он обернулся к двери и снова задумался. Немцы явно интересовались чем-то более важным, чем экономические маршруты. Их действия могли быть направлены как против России, так и против ее союзников — Британии или Японии.

Карелин повязал шарф и вышел в темный коридор. Его план был прост: поговорить с местными торговцами о контрабанде и исключить эту версию. Город, словно живой организм, дышал слухами и тайнами, и если кто-то что-то знал, то именно те, кто ежедневно преступает грань закона.

Спускаясь по лестнице, он пробормотал себе под нос:

— Если Като искал письмо или шифровку, значит, кто-то хотел скрыть эту информацию любой ценой. А если это немцы, то в такой игре ставки гораздо выше, чем мы можем себе представить.

Карелин шел по длинному коридору гостиницы, стараясь не обращать внимания на гулкие звуки своих шагов, отражавшиеся от пустых стен, когда из бокового прохода появился британский инженер Кениг, беззвучно и с той строгой четкостью, которая всегда была присуща его движениям.

— Я слышал о случившемся убийстве, — начал он, кивнув в знак приветствия. — Хотел бы сообщить вам, что вчера вечером я видел Бушмакова, который разговаривал с каким-то мужчиной в черном плаще. Нет, простите, это был черный пиджак. Да, определенно. Совершенно новый. И такие стоптанные шитые сапоги. Я обратил на них внимание, потому что верх у них был коричневый, а низ черный. В тот момент я не придал этому значения, но сейчас…

Карелин замер на месте и медленно повернулся к Кенигу. Казалось, он прикидывает, насколько важна информация, которую тот собирается сообщить, и стоит ли ей доверять.

— Говорите, господин Кениг, — произнес Карелин настороженно, но ровным голосом. — Вы расслышали, о чем они говорили? — спросил он, наклоняясь ближе.

Кениг покачал головой.

— Нет, разговор был слишком тихим, а я проходил на приличном расстоянии. Но то, как они выглядели, как-то... настораживало. Возможно ли, что Бушмаков был не просто расстроен, а разгневан? Особенно после его слов о предательстве Като.

Карелин молчал, обдумывая услышанное. Мысль о мести показалась ему не лишенной смысла. Бушмаков был вспыльчив поначалу, но затем стал чрезмерно равнодушен к японцу. Прежде чем он успел ответить, Кениг немного смягчил тон, будто пытаясь перевести разговор на нейтральную тему: