Гостиница Николая Егоровича Баткова встречала утро тихо и степенно, как и подобает уважаемому заведению. Фасад, выкрашенный в светло-желтый цвет, поблескивал на солнце. Резные ставни, украшенные замысловатым орнаментом, были распахнуты, впуская свежий утренний воздух. Над входом висела вычурная вывеска с позолотой, обещающая «лучшие удобства для почтенных господ».

В столовой пахло свежезаваренным чаем и только что испеченными булочками. На длинном буфете стояли фарфоровые чайники, блюда с пирамидками колотого сахара и вазочки с густым малиновым вареньем. Рядом — серебряные подносы с тонкими ломтиками ветчины, сыром и свежими огурцами. В центре зала на круглом столе красовалась корзина с горячими булками и румяными ватрушками, прикрытыми вышитым льняным полотенцем.

Особо взыскательным гостям предлагались копченая рыба и несколько видов солений, а также рассыпчатая гречневая каша со сливочным маслом. Официанты в накрахмаленных передниках двигались бесшумно, наполняя чашки и подкладывая угощения. Но почтенные гости предпочитали всему этому гастрономическому изобилию беседу. Солье, едва пригубив чай, обвел взглядом собравшихся, прежде чем заговорить.

— Чудесный завтрак, господа, — начал он, больше для поддержания светской беседы, чем в искреннем восхищении. — Ваша русская кухня — это… как вы говорите, «душа на столе»?

Бушмаков, до этого задумчиво ковырявший вилкой гречневую кашу, оживился:

— Душа, душа… А вы попробуйте еще вот эту ветчину. Николай Егорович лично отбирает лучшие окорока, в этом весь секрет.

— Город, правда, кажется немного... скромным.

— Скромным? — переспросил Бушмаков, щедро намазывая масло на хлеб. — Вы что же, новостей не слышали? У нас тут жизнь бурлит, страсти такие, что Парижу и не снились!

Кениг, аккуратно подвинув чашку с кофе, взглянул на Бушмакова.

— Бурлит, может, только в вашей сфере, — сухо заметил он, разрезая тост с почти математической точностью. — На железной дороге все идет ровно, как по рельсам. Да и происшествия, надеюсь, нас больше не потревожат.

— У вас все по линейке да чертежам! — фыркнул Тюфяев, небрежно размазывая кашу по тарелке. — А у меня вот по-своему: ночью, знаете ли, спал! И пропустил все самое интересное! Убийство! А теперь хоть стой, хоть падай — никакого материала!

— Не обижайтесь на него, — с улыбкой вставил Бушмаков, кивая на журналиста. — У него работа такая: что-то копать, кого-то раскапывать.

Солье, лениво наблюдавший за разговором, медленно поднял руку, словно собираясь привлечь внимание к чему-то важному, и заговорил с легкой задумчивой улыбкой:

— Знаете, господа, иногда кажется, что сама жизнь любит играть с нами в свои странные игры. Вот возьмем хотя бы меня. Потерял багаж, застрял в этом... очаровательном месте, не успел встретиться с Григорием Михайловичем в Кяхте. И что же? Оказался в гуще таких событий, что поневоле задумаешься о случайностях.

Кениг недовольно поморщился, а Бушмаков громко засмеялся, откладывая вилку и вытирая руки салфеткой.

— Да уж, месье Солье, — сказал он с улыбкой, в которой скрывались одновременно одобрение и легкая ирония. — У нас тут не жизнь, а самый настоящий театр. Но, знаете, роли у каждого свои. Вот взять хотя бы меня. Я, конечно, в главной роли — Кнуров из «Бесприданницы». Все думаю, как бы выгодней провернуть дело, да не забыть о закусках.

Он повернулся к Тюфяеву, указав на него с видимым удовольствием:

— А вы, сударь, — такой себе Нил из «На дне». Все порываетесь искать правду в грязи и не боитесь испачкаться. Наш достопочтенный инженер Кениг — это, несомненно, барон из «Смерти Павла I». Он уверен, что без четких чертежей и порядка ни один мост не устоит. Ну а вы, месье Солье, — герой какой-нибудь французской мелодрамы. За улыбкой на публику скрываете не иначе как целый чемодан секретов и парочку чужих грехов.

Бушмаков сделал паузу, обвел всех взглядом и, смеясь, добавил:

— Да, господа, наш Верхнеудинск мог бы стать сценой для целой антрепризы!

— Действительно напоминает тщательно срежиссированную театральную постановку, — заметил Тюфяев, обводя край стакана кончиком пальца. — Шпионы, убийство, гонки... настоящая смесь трагедии и фарса в угоду публике, требующей зрелищ!

Кениг, который до этого молчал, поправил манжеты:

— Осталось только узнать, кого позвали в постановщики.

Дверь кабинета приоткрылась, и в зал вошел Шеккер. Он остановился у двери, провел рукой по лбу, будто пытаясь стереть с него тяготы ночи, и оглядел присутствующих.

— Ну, господа, вы, конечно, уже слышали. Като… — пробормотал он с ноткой раздражения. — Одни неприятности. Весь штат теперь на допросе.

— Да уж, Владимир Павлович, и как ваш Карелин прохлопал. — Бушмаков встал из-за стола и заметил то ли с упреком, то ли с легким ехидством: — Молод, горяч. Но согласитесь, он знает свое дело. Если он ведет себя так, значит, ему есть на что опереться.