Поздним вечером в гостинице наконец стало тихо, и Карелин пытался расслабиться, играя в бильярд. Вид зеленого сукна столов и тихий стук шаров успокаивали, но усталость не отпускала. За день он обошел полгорода, пытаясь разыскать человека в черном пиджаке, с которым встречался Бушмаков. Скорее всего, Кениг имел ввиду вовсе не сапоги, а чирки. Однако этого было мало. Каждый третий тут носил и пиджак, и чирки. Единственной стоящей зацепкой оказывался разноцветный крой обуви. Никто из простых верхнеудинцев, кроме английского денди, не обращал внимания на цвет. Местные преобразовывали чирки, пришивая к ним голенища. Естественно, из кожи того цвета, какую находили. Поэтому результат оказался не лучше, чем у тех ударов, где шар только подбирался к лузе, но неизменно останавливался в миллиметре от края.

Полдня Матвей шатался по шумным чайным, пропахшим гарью трактирам и холодным улочкам, надеясь добыть хоть крупицу информации.

В чайной ему удалось разговорить старика. Тот сидел за дальним столиком со старой мятой газетой, украдкой бросая взгляды на шумные компании за столиками вокруг. Непохоже, чтобы он читал — скорее, искал повод для беседы или слух, что скрасит вечер. Карелин, быстро оценив ситуацию, снял перчатку, достал из внутреннего кармана рубль и негромко постучал монетой по деревянной столешнице.

— За ваше время и откровенность, — произнес он тоном, который подразумевал: отказа быть не может.

Старик тут же поднял глаза, хищно блеснувшие в полумраке. Он смерил Матвея взглядом, цокнул языком и потянулся за монетой. Матвей быстро отдернул руку и поинтересовался персоной в разноцветных чирках.

— Видел, как же. Рыбак это. Тихий такой. Все на берегу ошивается. Сидит себе с удочкой, а сам, поди, караулит кого-то.

— Караулит, говорите? И часто он там бывает?

Старик усмехнулся, криво повел плечом.

— Да каждый вечер, как по часам. Только рыбы я у него ни разу не видел.

В трактире, где воздух был густым от самоварного пара и табачного дыма, Матвей устроился за угловым столом, вытянув ноги и положив руки на обшарпанную столешницу. Глаза его следили за бойким мальчишкой, который лавировал между столами с чайником, ловко разливая кипяток в чашки.

— Эй, паренек, — негромко позвал Матвей, подгадав момент, когда тот задержался у стойки. — Человека в разноцветных чирках здесь не видали?

Мальчишка резко обернулся, хитро сощурившись.

— Это вы про Евсейку-кузнеца? — отозвался он, опираясь локтем о стойку и наклоняясь ближе, словно это была важная тайна. — Люблю, когда заходит. Шутник, анекдоты рассказывает.

Из третьего трактира его отправили в синагогу. Матвей, уже изрядно вымотанный блужданиями, добрел до нее к вечеру. Внутри пахло воском и старым деревом, лампы отбрасывали теплый свет на узорчатые стены. Раввин, склонившийся над книгой, поднял на него взгляд поверх очков.

— Простите, среди ваших прихожан нет кого-нибудь в штопаных чирках, черных снизу, а сверху коричневых? — спросил Матвей.

— Был такой, был. — Раввин вздохнул, покачал головой. — В чирках, как вы сказали. Пришел — и ушел. Что с него взять?

— Кто таков? — спросил Матвей, пристально глядя на раввина.

Тот сцепил пальцы, шумно выдохнул.

— Не представился. Сказал, из Иркутска. Сверток оставил, сам пропал. Человек как дым: был — и нету. Не наш.

Матвей просмотрел сверток: ничего. Кедровое масло да пара коврижек. Очередная загадка без ответа.

Несколько раз Карелин прохаживался у пристани, но похожих рыбаков не увидел. В конце концов, он решил оставить пока этого рыбака-отшельника и заняться незаконными делами забайкальцев.

Вскоре Матвей уже толкался в рядах торговцев на шумном рынке, где запах пряностей смешивался с гарью и настойчиво голосили зазывалы. Но и здесь каждый говорил что-то свое. Наконец ему удалось разговорить одного из продавцов, приличного вида мужика в ладном тулупе.

— Тут не любят про такое говорить, сударь. Но если уж вам очень надо... — Он окинул Матвея оценивающим взглядом. — Спросите Черкасову. Марфу Дмитриевну. Бывает здесь редко. Но пару дней назад как раз приехала. Железная женщина. Ей тут все известно, даже то, что никому знать не полагается. Да только говорить с ней — это как по битому стеклу ходить, без дела она языком не чешет.

Марфа Дмитриевна Черкасова оказалась старой купчихой, овдовевшей и державшей теперь наследство мужа в своих руках (несколько фабрик, парочка питейных заведений и торговля на азиатском направлении), и проявила необычайный интерес к действиям жандармов и недавним происшествиям в Кяхте. Возможно, ее любопытство объяснялось тем, что она стремилась быть в курсе всех событий. Черкасова была женщиной примечательной во всех смыслах. Полная, но не грузная, она двигалась с удивительной легкостью. Яркий шелковый платок с замысловатым узором смотрелся на ее голове как корона, а руки, крепкие и обветренные, были созданы для того, чтобы управлять и людьми, и событиями. Когда Марфа Дмитриевна говорила, ее голос, густой и теплый, словно самоварный пар, обволакивал собеседника. Но за этой мягкостью пряталась сталь: по интонациям было понятно, что шутить с ней опасно.