— Ну позвольте, Владимир Павлович. Ведь дело-то серьезное, почему бы не привлечь внимание общественности? Я же могу обойтись без деталей. Только общая картина. Пару слов о Като, намек на загадочного убийцу… Вы не представляете, как это читается!

— Нет! — рявкнул Шеккер. — Никаких «пару слов». Вы даже не должны были знать об этом, понимаете? Я делился информацией только потому, что здесь собралась, так сказать, теплая компания. И Григорий Михайлович, к слову, пострадавший не раз.

Бушмаков усмехнулся, наблюдая за перепалкой, но промолчал. Тюфяев, однако, не собирался так просто сдаваться.

— Вы же понимаете, что редактор меня убьет, если я не отправлю материал! Мне нужен хоть какой-то эксклюзив.

— Эксклюзив? — Шеккер смотрел на него так, будто хотел вышвырнуть за дверь. — Хотите эксклюзив? Вот мой вам совет: пишите о погоде, о дрянном холодном лете, но не лезьте в то, что вас не касается. Если хоть слово о Като появится в вашей газете, я лично прослежу, чтобы вам больше некуда было писать. Это понятно?

— Ну зачем же так грубо, Владимир Павлович, — пробормотал Тюфяев, но больше настаивать не стал. — Я просто хотел помочь…

— Помочь? — Шеккер почти насмешливо прищурился. — Оставьте это, Федор Игнатович. Сыт по горло всякой помощью! И не мешайте тем, кто действительно занят делом.

Журналист растерянно кивнул и отошел в сторону, сжимая в руках блокнот. В комнате снова установилась напряженная тишина.

Бушмаков наконец заговорил, его тон был язвительным:

— Владимир Павлович, вы прямо гроза акул пера. Не рановато ли вы показали когти?

Шеккер бросил на него раздраженный взгляд, но промолчал, устало опускаясь в кресло. Взгляд его был отсутствующим, а голос, когда он заговорил, прозвучал неожиданно тихо:

— Я просто не хочу, чтобы это дело стало цирком. И без того слишком много лишних глаз и ушей.

Пока остальные постояльцы гостиницы наслаждались кулинарными изысками, Матвей сидел в управлении, склонившись над письменным столом и пощипывая подстриженную бородку. Затем, в порыве озарения, он провел рукой по волосам, слегка взъерошив их, но в тот же миг, кажется, пожалел об этом — рука быстро опустилась обратно на стол. Матвей пролистал записную книжку Като. Дежурившие в тот вечер агенты не могли вспомнить, как выглядел человек, принесший записку.

«Като, — размышлял он, — напал на караван Бушмакова, обыскал автомобиль итальянцев, и... ничего. Ничего не нашел ни в караване, ни в автомобиле. Что же он искал?»

Карелин мысленно отбрасывал одну теорию за другой. Контрабанда? Вряд ли. Если бы это была контрабанда, она наверняка не осталась бы незамеченной и не потребовала бы таких рискованных действий. Значит, это должно быть что-то небольшое, что можно спрятать где угодно.

Вспомнив о медальоне, который он нашел у склада в Кяхте, Матвей нахмурился. Солье утверждал, что видел похожие в Японии. Однако Елизавета сказала, что медальон не японский. Был ли все-таки Като связан с пожаром на складе? Но он же и помогал им с Аглаей добыть бензин у Левковича. Если его целью были итальянцы, зачем он помог? А караван Бушмакова? Матвей вспомнил, как сам сказал Като о том, что Бушмаков готовит караван. До того момента тот не знал об этом. Получается, внимание Като переключилось на Бушмакова после того, как Матвей сам дал ему наводку. Но что же тогда Бушмаков мог перевозить? «Что-то для той крупной сделки», — задумался Матвей. Он тяжело вздохнул, перевел взгляд на книжку и вернулся к изучению записей, стараясь найти в них хоть какую-то зацепку.

Несколько имен, мест и дат. Рядом — загадочные символы, которые Матвей сначала принял за пометки, но позже понял, что это мог быть зашифрованный текст. Одно из имен — «Бушмаков». Еще несколько записей касались неразборчиво написанной «цели», и Карелин напрягся, замечая, что срок истекает в конце июля. Шла ли речь о контрабанде или о чем-то другом, он пока не знал.

Матвей поднялся, убрал книжку в карман и, быстро натягивая мундир, обратился к ближайшему жандарму:

— Где сейчас Владимир Павлович?

Жандарм, немного смутившись, ответил, избегая прямого взгляда:

— В гостинице, Матвей Сергеевич. Сказал, что занят важным делом.

Карелин решил не терять времени. Он уже направился к двери, когда в помещение вошел курьер.

— Телеграмма от князя Борезе, — сообщил он, протягивая бумагу.

Развернув листок, Карелин пробежался глазами по строчкам. Весть была тревожной. Гонщики жаловались: их настигают другие экипажи, бензин все еще не доставлен, а дорога по-прежнему только одна — сквозь бурелом, канавы и заброшенные мосты. Матвей машинально сжал листок, задумавшись о словах Бартини, брошенных ему при аресте Като.

«Могут ли за недавними событиями стоять другие экипажи?» Мысль была навязчивой. Но как бы он ни старался связать факты, версия рушилась на главном: дороги для гоночных экипажей не было, и уж точно не по вине соперников итальянцев.