Вот кому сейчас точно весело. Она смотрит на меня, самодовольно улыбаясь, и в открытую показывает мне средний палец с идеальным ядовито-зеленым маникюром. Не знаю, чего мне хочется сейчас больше: рвануть прямиком к ее пальцу и переломать его или забиться в угол.

– Просветова, чего замолчали? – слышу как из-под толщи воды голос преподавателя.

Перевожу взгляд на него и глупо моргаю.

– У вас все? – удивляется он.

Да. У меня все. Все плохо. Просто дерьмово. Я опять ощущаю себя как утром: тело и голова тяжелеют, жуткая усталость и бессилие словно к земле придавливают. Меня спасает звонок с пары. Хватаю телефон, доклад и ретируюсь подальше от кафедры. Смотрю только в пол. Видеть лица одногруппников нет никакого желания.

– Надо с ней разобраться, – гневно шипит мне Соня, когда я оказываюсь у нашей парты.

– Да пошла она! – цежу я и запихиваю в рюкзак ручку и тетрадь с лекциями.

– Но это так и будет продолжаться.

– Не от большого ума она это делает, – фыркаю, но у самой трясутся руки.

Хочется выдергать все патлы у Петровой. Именно сейчас она проходит мимо к дверям аудитории. О чем-то увлеченно болтает с Красно, а потом, словно почувствовав на себе мой взгляд, поворачивает в мою сторону голову. Глаза этой суки самодовольно блестят. Петрова проплывает на выход как победительница, а я так и стою, сжав что есть сил лямки своего рюкзака.

– Предлагаю догнать ее и лицо расцарапать, – слышу от Сони.

Только вот все, чего я хочу, – это чтобы от меня отстали.

– Я домой, – сухо прощаюсь с нахмуренной Соней.

– Ты хоть на «Студвесну» придешь?

– Угу, – мычу в ответ. Закидываю рюкзак на плечо и, глядя только себе под ноги, выхожу из аудитории.

Мне хочется реветь в голос.

* * *

Провожу ладонями по плотной черной ткани. Она обтягивает мои руки, грудь, талию, бедра и опускается на два пальца ниже коленей. Я так давно не надевала платьев, что уже которую минуту топчусь у зеркала и смотрю на свое отражение с легким чувством отвращения. Поправляю вырез лодочкой и веду плечами, поморщившись. Дурацкая «Студенческая весна»! Если бы не необходимость добровольно-принудительного присутствия, я ни за что бы не пошла туда. Мне не нужны ни танцы, ни музыка, ни веселье.

Пошли вторые сутки молчания моего телефона. Нет, на него, конечно, приходят звонки и сообщения от мамы, Сони и сотового оператора. Только вот Тимур не объявлялся с того самого момента, как я переступила порог его гостиничного номера.

Ни эсэмэсок, ни звонков, хотя он несколько раз был онлайн в сети. А сама написать боюсь. Ведь если и на это не будет ответа, то я точно разлечусь вдребезги. И это молчание давит на меня. Два дня я не в своей тарелке. Стоит только вспомнить то мгновение поцелуя, шершавые, теплые губы, от которых не было никакой реакции, как в моей груди колет. Возможно, глупо так говорить, но мне кажется, что именно так Тим разбил мне сердце. Знаю, чушь несусветная. Но я так чувствую.

Тимур молчит, а я понимаю, что, наверное, это все. Дальше ничего не будет. Но, сколько бы я ни злилась, сколько бы ни винила саму себя, это не меняет одного. Я все равно влюблена в Тимура. Сколько бы он ни молчал. Сколько бы я ни задавалась вопросом, почему он молчит. Сколько бы раз ни проматывала этот момент безответного поцелуя.

Даже сейчас, стоя перед зеркалом в черном вечернем платье, я себя толком не вижу. Смотрю словно сквозь отражение. Да, на мне легкий макияж – серебристые тени, тушь и блеск для губ, мои накрученные на плойку волосы собраны в низкий хвост, а на ногах черные лодочки на каблуке. Только мне наплевать, как я выгляжу.

Я уже отсчитываю минуты, когда смогу вернуться домой, залезть под одеяло и опять жалеть саму себя. Телефон на моем столе оповещает о пришедшем сообщении. Сердце вздрагивает в глупой надежде. Но я сразу же гашу ее, бросив на свое отражение сердитый взгляд, – нельзя вечно так дергаться от звонков и эсэмэсок.

Взяв телефон, вижу на его экране сообщение от Сони.

«Через пять минут буду у твоего подъезда. Номер такси 567».

Еще раз смотрюсь в зеркало, заставляю себя улыбнуться и, взяв маленькую сумочку, выхожу из комнаты.

– Мам, я уехала! – кричу из коридора, пока ищу среди верхней одежды на вешалке свое пальто.

Мама тут как тут – появляется из гостиной.

– Ты точно едешь туда с Соней?

– Точно, – бормочу я, перебирая куртки и пуховики.

А еще жалею, что мой домашний арест чудесным образом отменился. И зачем я только ляпнула, что обязательное присутствие на «Студенческой весне» – это приказ деканата?

– Во сколько будешь дома? – спрашивает мама.

Найдя свое старенькое серое пальто, я стягиваю его с вешалки и поворачиваюсь к родительнице.

– Не знаю. Думаю, часа через два, – жму плечами и ловлю на себе изучающий мамин взгляд.

Она внимательно осматривает меня с головы до ног. Потуже затянув пояс своего домашнего халата, мама хмурится.