Судорожно облизываю сухие губы и перевожу взгляд от купюр к лицу Тимура. Сегодня я тайно сбежала из дома и видела, как проходят жуткие бои без правил. Смогу ли я просто попросить администратора гостиницы дать нам ключ от номера без документов?

– Это безумие, – шепчу я, качая головой, но пачку денег из рук Тимура забираю.

В здание гостиницы я захожу первой, а следом Тим. После сумрака в каморке Пахома и поездки в ночи яркий свет ламп режет глаза. Хочется зажмуриться и спрятать лицо поглубже под капюшон. Но я, наоборот, стягиваю его. И даже зачем-то поправляю хвост и приглаживаю распушившиеся пряди у лба. Как будто это должно придать мне уверенности в том, что я сейчас на деревянных ногах иду к массивной стойке ресепшена. В голове отчаянно стучит

мысль, что это сумасшествие. Бред! Дурацкая и опасная затея. Развернуться бы и дать деру, но позади меня Тим, а мой взгляд уже пересекается со взглядом милой девушки в черном деловом костюме – того самого администратора, которой сейчас мне придется врать и – о господи! – дать взятку.

Увидев нас, она сразу же поднимается и одаривает лучезарной улыбкой. Но так улыбается администратор всего мгновение. Девушка видит рядом со мной Тима – крепкого парня во всем черном, со спортивной сумкой в руках, прячущего лицо под капюшоном. И вряд ли мы похожи на тех, кто в такое время только что вышел из спортзала. У меня уже пересохло во рту. Черт! А если ничего сейчас не получится? Хоть бы она не нажала тревожную кнопку.

Но Тимур оказывается прав. О том, что могут решить в этой жизни деньги, он знает и понимает явно больше меня. Это не пятизвездочный отель, где есть президентский люкс. Это обычная старая гостиница. И, возможно, лицо у меня действительно внушает доверие, но упрашивать администратора поселить нас без документов долго не приходится.

Мы оказываемся в самом простом номере на третьем этаже уже через пять минут. Это крохотная комнатка с одной кроватью, застеленной застиранным пледом. Старые обои, тяжелые темно-бордовые бархатные шторы, допотопный огромный телевизор на тумбе в углу и пыльный воздух. Тимур включает только торшер, стоящий у кровати. Кидает туда сумку и садится на ее край. Раздается противный скрип матраса. А я, сдавленная чувством неловкости, не решаюсь зайти дальше, чем на два шага вперед от двери. Какое-то время в номере царит тишина. Взгляд Тимура направлен прямо на меня. В теплом, тускло-жел-

том свете торшера Горин совсем измученный.

– Знаешь, сегодня никакого душа не будет. Я сел на кровать и понял, что не готов с нее вставать. – Одним движением руки он снимает с себя капюшон худи.

– Ты же не можешь лечь… ну… вот так… – впиваюсь я взглядом в красные кровоподтеки на его лице.

– Грязным и вонючим? – фыркает Тим с улыбкой. – Могу. Кто мне запретит?

– Раны надо хотя бы промыть.

Тимур словно не слышит меня. Цокнув, стягивает худи через горло, бросает его на пол, а сам плашмя падает на кровать спиной.

– Все завтра, Ань, – устало тянет он и отсутствующим взглядом смотрит в потолок. – У меня нет сил. Я могу только заклеить ссадины, – тянет он и лезет в передний карман джинсов. Достав оттуда какие-то бумажки, поднимает руку. – Вот. Лейкопластырь. Забрал пару штук из машины.

Я лишь недовольно вздыхаю и решительно направляюсь в ванную. У Тимура нет сил, зато у меня есть знания, что может быть, если в ранах останется грязь. Нахожу в ванной единственное полотенце. Намочив его холодной водой – другой здесь нет, – возвращаюсь к Тиму, развалившемуся с закрытыми глазами на кровати.

– Сядь, – приказываю ему и сама усаживаюсь рядом.

Тим приоткрывает один глаз.

– Зачем это? – спрашивает с недовольной физиономией.

– Вытрись хотя бы, – протягиваю ему мокрое полотенце.

– Ань… Отстань, а? – Тимур стонет и кривится. Тяжело вздыхаю, у меня не остается выбора.

Я уверенно касаюсь влажным полотенцем первого

попавшегося на глаза мазка запекшейся крови. Прикладываю его к правому татуированному предплечью.

– Холодное же! – Тим тут же дергается, недовольно шипит, но, аллилуйя, нехотя принимает сидячее положение.

– Горячей воды не было, – бурчу я в ответ.

Но стоит только багрово-красным разводам появиться на белом полотенце, как моя нелюбовь к виду крови – особенно чужой – дает о себе знать. Дурнота уже ползет к горлу, сердце ощутимо тормозит в груди, и очень знакомо слабеет тело.

Я закусываю нижнюю губу до боли. Только вот организму не прикажешь. Меня сейчас может стошнить, если я не пересилю себя и не перетреплю. Я так сильно стискиваю челюсть, что слышу скрежет собственных зубов. И Тимур все замечает.

– От меня, наверное, несет? – неожиданно смущенно сипит он.

– Нет. У меня… – проглатываю мерзкий ком в горле. – Мне бывает плохо от вида крови или ран. Я… – виновато поднимаю глаза на лицо Тима, – не могу. Попробуешь сам?

Не говоря ни слова, он кивает и забирает у меня полотенце, а я тут же подрываюсь с кровати. Отхожу к окну и дышу глубже, чтобы избавиться от дурноты, а саму накрывает стыд. Вызвалась помочь, называется.