– Ты была права, Ань. Мне некуда идти. Я даже этими чертовыми деньгами нормально распорядиться не могу. – Он разводит руками и роняет их вдоль тела. – Если буду тратить их на гостиницы,

то никогда не свалю из этого города. Я знаю, что не имею права тебя об этом просить, но если ты дашь мне дня два-три, чтобы я придумал, что мне делать дальше… – Тимур поднимает голову, подпирая затылком дверь. Смотрит куда-то вверх. И я вижу, как его кадык нервно дергается вниз. – Ань, ты можешь сейчас не выгонять меня? Пожалуйста…

Просьба Тимура как бетонная плита. Она ложится на мои плечи, вызывая непреодолимое желание сесть. Что я и делаю. Один крошечный шажок вправо, и осторожно размещаюсь на краю стула. Я понимаю, мне мало этого «пожалуйста». Я хочу… Нет. Мне нужно залезть в самое пекло мыслей того, кто сейчас навалился спиной на дверь и немигающим взглядом гипнотизирует потолок.

– Тимур, что вообще с тобой происходит? – шепчу я.

– Я прошу у тебя время, чтобы найти другое жилье, – сдавленно произносит он, продолжая смотреть вверх.

– Я не об этом. Что. С тобой. Происходит, – не повышаю голос, но чеканю каждое слово.

Кадык на шее Тимура опять дергается. Но ответа на мой вопрос нет.

– Ты поругался с отцом?

– Я мечтаю, чтобы его не было в моей жизни, – вдруг с жаром выплевывает Тимур, направляя взгляд с потолка на меня. И он горит ненавистью.

Эти слова разрезают воздух. Они сказаны с такой жесткостью, что я теряюсь.

– Тим…

– Не смотри на меня так, – цедит он. – Убери сейчас из своего взгляда этот ужас. И осуждать не смей. Ты и понятия не имеешь, какая у меня семья и кто мои прекрасные мама и папа. Ты ничего не знаешь.

Я смотрю во все глаза на Тимура. Бесстрашно цепляюсь взглядом за его взгляд, источающий лишь одну ненависть.

– Так расскажи, – твердо прошу я.

– Что рассказать? – сверкнув глазами, шипит Тимур. – Как мой отец не постыдился перетрахать все дырки вокруг себя? Или то, что он и не скрывал свои поездки в баню к проституткам? Или рассказать, как мне было восемь и мы с матерью вернулись с какого-то курорта домой на день раньше, а нас там встретил мой папочка? Только не один. В его кабинете он и его кореш трахали одну бабу на двоих. А знаешь, что после всего этого сделала моя мать? Она любила моего отца. Понимаешь? Любила. Не меня. Его. А потом стала любить еще и алкоголь. И после очередной измены моего папашки залезла в петлю. Здорово, правда? – Горин растягивает губы в омерзительной ухмылке.

Я каменею. С каждым произнесенным словом моя душа тяжелеет на тонны. Я даже не успеваю понять, в какой момент бездонная ненависть в его красных, влажных глазах становится черной болью. Такой же неподвижной, как и сам Тимур, замерший у двери. И он продолжает рассказывать, хотя я его больше не прошу.

– Мне было одиннадцать. – Голос Тимура резко садится. – И она сделала это, когда я был дома. Учил уроки в своей комнате. Ей было плевать, что я могу это увидеть. Ей всегда было плевать на меня. Она напилась, решила, что жить без любви мужа не может, и просто повесилась. А после ее смерти он не перестал ездить по шлюхам и приводить этих шлюх домой. Ну так что, Аня? – Я вздрагиваю от своего имени, как если бы меня стегнули кнутом. Не дыша и не шевелясь, глазею на Тимура, который с вызовом

бросает мне в лицо: – Ты, может, добавишь что-то не мерзкое о моей семье?

А мне как будто душу наизнанку вывернули. Словно окунули в кипу чужого грязного белья. Я не ожидала такой правды от Тимура. Шокирующей, страшной, отвратительной. Если мне так тошно, то каково же ему?

– Я не знала, что все… – С трудом проглатываю ставший поперек горла сухой ком. – Так… – добавляю уже едва слышно.

Тимур закрывает глаза. Чуть склонив голову, обхватывает ее ладонями. Сдавливает и надсадно выдыхает:

– Поэтому я прошу у тебя пару дней, чтобы… м-м-м, – не договорив, стонет, громко втягивая через стиснутые зубы воздух, и матерится.

Я сама морщусь от боли, будто бы она моя, а не Тимура.

– Опять болит?

Он отталкивается от двери и, сгорбившись, не отрывая ладоней от головы, нетвердой походкой оказывается возле дивана, садится и, скрючившись, утыкается лбом себе в колени.

– Это все гребаное похмелье, – чуть ли не скулит Тимур.

Сдерживаю в себе замечание, что пиво-то здесь и ни при чем: мои слова сейчас точно не принесут никакого облегчения.

– Дать обезболивающее? – предлагаю я осторожно.

– Закончилось. Да и что бы я сейчас ни принял, все полезет обратно. Че-е-ерт, – рычит Тимур себе в колени. – А может, тебе и не придется терпеть меня еще два дня. Я просто сдохну здесь от боли. Разрешаю предать мой труп Таганрогскому заливу. Боже…

От того, как напрягаются его пальцы, которые буквально дерут голову, у меня екает в животе. Тимур сидит на краю дивана, сложившись пополам, прижимается головой к коленям и покачивается из стороны в сторону. Это жуткое зрелище. Я не могу просто сидеть и смотреть на это. И врача он вызвать не даст. Так что мне остается делать?