бешусь от этого. От этой правильности и неуемной доброты. И мне уже хочется разнести все к чертям собачьим. Я не в ладах с собой. Злость в каждой клетке моего тела. Мне не избавиться от нее. Она слишком долго врастала в меня, становилась неотъемлемой частью моей долбаной жизни. Я привык так жить, прятать ее глубоко в себе, пока не появилась эта девчонка.

– А кому нужна ты, Аня Просветова?! – ору, пока бреду по гребаной веранде, спотыкаясь, сбивая все, что попадается на пути. – Я не просил тебя о помощи! Сама ты жалкая! Твоя помощь мне на хер не нужна! И жалость твоя тоже! А? Аня?! Слышишь, не нужна!

Ногой я задеваю бутылку, поскальзываюсь и лечу прямо на пол. Боль пронзает колени: я приземляюсь на них с размаха, но успеваю опереться на ладони. Так и замираю, стоя на четвереньках на полу. Несколько мгновений провожу не двигаясь, а потом меня разбирает смех. Вместе с разлетающейся от удара болью по телу, я понимаю. Что я там говорил про жалость?

Это же я жалок. Это я никому не нужен. Это у меня который день молчит телефон. Никто, вообще никто не соизволил связаться со мной. Лишь одно сообщение с просьбой одолжить бабла. Я не появляюсь дома уже несколько дней, а моему папашке плевать.

Это я сейчас сижу враскорячку на холодном и грязном полу. Я, а не кто-то из моих «лучших» друзей. Это я здесь, а не одна из тех телок, что отсасывали мне прямо в тачке. В этом сарае на полу я, а не мой папаша.

Это я никому не нужен, а не Аня. Она права. Она помогает – я растаптываю. Я только и умею что уничтожать, бить кулаками и словами.

Только ее звонки и сообщения сейчас в моем телефоне. Звонит и пишет мне та, кто, не зная обо мне ничего, какого-то черта чувствует меня больше

других. Она даже смотрит на меня не как все. Хочется, чтобы она не смотрела на меня своими карими глазищами так открыто. Это бесит. Это раздражает. Это заставляет скручиваться мои внутренности и ненавидеть самого себя.

– Да чтоб тебя! – Мой смех переходит в ор.

Злость, рвущая меня изнутри, секунда за секундой схлопывается до ощущения мерзкой, липкой жалости. Такой, что руки мои немеют. Я перестаю держать свое тело и прикладываюсь лбом о пол. Я реально жалок и никому не нужен. Сейчас эта блондинка с конопатым носом меня вышвырнет отсюда, и я где-нибудь сгнию, если раньше не откинусь на боях. Но домой к отцу добровольно не вернусь.

С этой мыслью я доползаю до дивана. Забираюсь на него прямо в кроссовках, ощущая, как колотит все тело. Накрываюсь пледом и сворачиваюсь колесом. Мне тошно и противно от самого себя. Если я ничего не сделаю, если я не найду в себе силы хоть что-то изменить, то завтра меня выкинут отсюда, как вшивую собачонку. И Аня будет права.

ГЛАВА 31

Из зеркала в ванной на меня смотрят два красных припухших глаза. А все почему? Потому что я полночи плакала. Меня до костей прогрызла обида. Вернувшись вчера домой, мысленно я осталась там, на той темной веранде с разбитой посреди нее бутылкой и застывшим Тимуром рядом. Полночи я хватала свой телефон, писала ему полотна из гадких слов, возмущений и… тут же стирала. А другую часть ночи сторожила этот же телефон: ждала сообщения, где будет хотя бы одно слово «извини».

Не дождалась. Никакого сообщения от Тимура не пришло. На что я вообще рассчитывала, думая об этом, непонятно. И сегодня утром проснулась с четким пониманием и намерением: Горин – законченный эгоист и неблагодарный козел, а мне пора заканчивать любые связи с ним. Именно это я проговариваю себе, стоя перед зеркалом и глядя в свои заплаканные глаза.

Хватит. Я не железная. Умываюсь ледяной водой, но ленюсь помыть голову, поэтому просто собираю волосы в тугой хвост. Не завтракая, быстро собираюсь на учебу, стараясь не разбудить маму, которая всего пару часов назад вернулась с работы. Джинсы, толстовка, куртка и кроссовки, а за спиной полупустой рюкзак. Сегодня не кладу в него ничего лишнего. Мне

нужно будет впихнуть туда тот самый плед, что пару дней назад привезла на дачу. Если я хочу поставить точку в общении с Гориным, то вряд ли вернусь в Богудонию еще раз.

Мой день в университете проходит в напряжении. Даже отсутствие на парах Красно и Петровой не дает мне расслабиться. А Соня все еще болеет, как выяснилось, ангиной. Я стараюсь меньше поглядывать на молчащий телефон и просто покорно жду, когда закончатся занятия. Правда, несколько раз преподаватели делают мне замечание: я то ручкой по столу постукиваю, то носком кроссовки бью по железной ножке стула. Но в Богудонию я еду, полная решимости. Собираю все нервные клетки в комок и не даю проскочить по телу и мелкой дрожи.