– Лена, что случилось? – не сводя с меня глаз, басит отец.

А я обессиленно подпираю спиной двери холодильника. Все, сейчас начнется.

– Гаденыш, ты где лазил? – Отец угрожающе понижает голос, крепче прижимая к себе Крысеныша.

– И тебе привет, пап, – вздыхаю я.

– Тебя не было дома почти двое суток.

Взгляд отца тем временем оценивающе проходится по мне и задерживается на лице. В глазах можно прочитать целый калейдоскоп эмоций: пренебрежение, злость, ненависть. Собственно, ничего другого от отца по отношению к себе я и не видел.

– Ты как выглядишь? Что с рожей? Ты подрался?

Во что-то вляпался? – цедит он.

Меня так и подмывает сказать, что вляпался я, когда родился в этой семье, но вслух говорю другое:

– Нет. Просто упал.

– Леша, я так не могу больше. Мне нельзя нервничать. А твой сын… – подает голос Крысеныш.

Говорит так заискивающе, наигранно, что снова хочется согнуться над раковиной и проблеваться.

– Родная, я разберусь. – Отец успокаивающе целует ее в лоб, не переставая сверлить меня ненавидящим взглядом. Я не выдерживаю. Прячу лицо в ладонях и грубо тру щеки, лоб. Что за гребаный цирк?

Я не вижу, как уходит Леночка, но слышу, как она целует моего отца, а потом удаляющийся стук ее каблуков. Они, как гвозди, лишь крепче прибивают боль к моей башке. И, стоит стуку шпилек исчезнуть где-то в глубине дома, кухню опять заполняет грубый бас отца:

– Сюда иди.

С мучительным вздохом я убираю от лица руки и поднимаю голову. Спрятав ладони в карманы, мой папаша расправляет плечи и испытующе прожигает меня взглядом.

– Что ты сказал Лене? – он чеканит каждое слово.

– Ничего, – хмыкаю в ответ. – А вот когда ты собирался сказать мне, что скоро снова станешь папой? – произношу, не скрывая издевательский тон.

– Чаще дома нужно бывать. И прекрати третировать Лену. Она старается… – рявкает отец.

– Сосать она тебе старается, – повышаю голос в ответ.

Проходит, наверное, меньше секунды, как меня уже держат за грудки. Футболка Пахома ощутимо трещит по швам. Угрожающе сверкнув глазами, отец встряхивает меня, словно тряпичную куклу:

– Слушай сюда, щенок…

– Двинуть хочешь? Ну давай, – шиплю ему в лицо.

А у самого подскакивает пульс, моя черепушка готова на куски треснуть, снова тошнит, но я даже не моргаю. Смотрю в глаза отцу и вижу там только ненависть. И, черт возьми, это так ожидаемо. Я не удивлен и не шокирован. За двадцать один год я ничего другого-то в его глазах и не видел. Во взгляде моего папаши или это, или равнодушие. А с появлением Крысеныша он, кажется, совсем чокнулся.

Неожиданно отец отпускает ворот футболки и резко хватает меня уже за запястья. Сжимает их, разворачивая к себе мои руки локтевыми сгибами вверх. И с каким-то особым остервенением осматривает на них вены.

– Серьезно? – Я не сдерживаю нервный хохот. – Думаешь, я наркоман?

Отец отпускает меня и толкает в грудь. Пошатнувшись, я упираюсь задницей в кухонную столешницу.

– Да лучше бы был наркоманом. Тогда я давно бы сдал тебя куда-нибудь. Что ж ты вырос таким паскудой? – Мой папаша не сглаживает в своем голосе омерзительных нот. И к этому я тоже привык. – У тебя же все есть: дом, тачка, бабки.

– А главное, папашка, который трахает все, что движется. Ирочка, Ниночка… Интересно, ты своей Леночке тоже изменяешь, как и моей матери? – В груди печет, когда вижу, что отцовские зрачки расширяются.

На его лице самая настоящая гримаса отвращения:

– Надо было пороть тебя розгами с рождения, – шипит отец. – Мне это все осточертело. Кредитки, деньги, ключи от тачки, телефон… – Он протягивает мне раскрытую ладонь.

Боже. Как это смешно. Закатываю глаза и демонстративно выворачиваю пустые карманы Пахомовых штанов, благо все, что нужно моему папашке, я оставил в машине.

– Все, что найдешь, – твое. Отбирай, – усмехаюсь я. – Но если ты забыл, тачку я купил на те деньги, что оставила мне мама.

– А ты думаешь, где она брала эти бабки? С неба ей падали? Машину я заберу тоже, – с нажимом продолжает отец. – Пора заняться твоим воспитанием.

– Запрешь меня дома и будешь наконец сечь розгами?

– Давно пора.

Так. Хватит. Это представление затянулось. Да и мой мозг, кажется, потихоньку отмирает от долбящей его боли. Одним движением руки я отодвигаю от себя отца, переступаю осколки графина на паркете и уверенно направляюсь из кухни прочь. Если через пару секунд не окажусь в своей комнате и не рухну на кровать, то вообще не ручаюсь, что на этом моя жизнь не закончится.

– С этого дня, сученыш, ты сидишь дома. О твоей учебе я договорюсь. Переведу тебя в военное. Поживешь в казарме. Тебе на пользу, – прилетает вслед крик отца.

Его слова заставляют затормозить. Обернувшись, обалдело глазею на своего папашку, что стоит посреди кухни, сжимая и разжимая кулаки.

– Чего?! – хриплю я.