на десять больше, – точно не для выхода в свет. Но ни под подушкой, ни под кроватью, да и вообще в этом чулане нет признаков присутствия моих джинсов и худи.

– Где мои шмотки? – ворчу я, в очередной раз переворачивая подушку.

– Так это, у девахи твоей стираются, – заявляет Пахом.

Я выпрямляюсь над диваном. От такого резкого движения словно стрелу в мозг пустили. Приходится скривиться, пропуская через себя волну боли. Выждав несколько секунд, когда она утихнет, наконец могу впустить в свою башку слова Пахома. У моей девахи? Он об Ане, что ли? Да какого черта-то, а?! Поднимаю на Пахома удивленный взгляд, на который он реагирует, лишь пожав плечами:

– Чего? У меня коврик в параше чище, чем твои вещи были. Позвони ей. Пусть привезет. Авось постирала уже.

Продолжаю смотреть на Пахома, жрущего свои бублики и прихлебывающего чай, и хочется двинуть ему по квадратной морде. Он-то тип адекватный, порой разумные вещи даже говорит, выручить готов – вот как в случае со мной, но блин! Звонить этой блондинке со взглядом перепуганного воробья я не собираюсь.

Чуть протрезвев от алкоголя и боли, я понял – тащить сюда Аню было глупостью высшего разряда. Ляпнет же кому-нибудь. Бабский язык хуже ящика Пандоры. А я вообще, считай, сдал ей все явки и пароли. И сейчас не знаю, что с этим делать. Не по себе мне, когда она таращится на меня своими глазищами. Как будто высмотреть что-то во мне хочет. Аж желудок сводит. Какая-то она не от мира сего. Ее обидеть – как два пальца об асфальт. И в то же время сама лезет

на рожон. С таблетками сюда приехала и вопросы задает лишние. Как будто не боится за свой любопытный нос в конопушках.

Я сам виноват. Тогда я был готов подохнуть от боли, вот и пришлось просить ее о помощи. Но лучше отсепарироваться от этой Ани окончательно. Припугнуть еще раз как следует. Чтобы в мою сторону и посмотреть боялась, не то что обсуждать с кем-либо свои приключения.

Страх – один из лучших инструментов управления. Будет меня бояться – будет держать рот на замке. Все просто. И этим надо заняться в ближайшее время. А пока что мне нужно все-таки свалить домой. И кажется, придется делать это в вещах Пахома.

– Я возьму на время у тебя твое тряпье, – говорю ему, а тот и не против.

Он снова безразлично пожимает плечами, но все же добавляет:

– Таблетки-то забери.

Мне прямо в руки летит небольшой аптечный пакет. Ловлю его и засовываю вместе с телефоном и ключами от машины в карманы растянутых спортивок. А потом я оставляю Пахома допивать чай в одиночестве.

* * *

Дом. «Милый дом». Триста квадратов, три этажа модного интерьера, пятьдесят соток с бассейном и даже своим прудом с утками. Такие хоромы обычно красуются на рендерах строительных компаний или в фильмах, но для меня это реальность: я живу здесь. И ненавижу каждый сантиметр этого дома. Меня воротит от идеально зеленого газона и ровных клумб. Возвращаясь, я каждый раз мечтаю уйти отсюда, как

в каком-нибудь блокбастере – чтобы позади меня эпично взорвался этот трехэтажный особняк. Но он все так же стоит на месте. Поэтому сегодня мои желания не меняются. Ну за исключением того, что все же в первую очередь мне надо закинуть в желудок что-нибудь съедобное. А потом уже можно снова возвращаться к мечтам, что здесь все горит синим пламенем.

Заехав во двор, паркуюсь, наехав передними колесами на клумбу с только что посаженными цветами. И делаю это специально. Испытываю удовлетворение лишь от одной мысли о том, как будет вопить Крысеныш, когда увидит, что моя машина проехалась по ее саду.

Я выхожу из тачки под косые взгляды охраны. Показав им приветственный фак, хлопаю дверью машины и иду в дом. Естественно, делаю это не по идеальным каменным дорожкам, а прямо по газону. Надеюсь, охрана уже доложила Крысенышу о кончине ее новорожденной клумбы. И пускай у меня раскалывается голова, но слушать ее вопли все равно будет наслаждением. Даже через боль. Но в доме тишина. Скидываю в коридоре кроссовки и сразу направляюсь на кухню. Да, это мой дом, но ощущаю себя здесь как в музее. Вензеля, статуи, картины, диван в гостиной – все будто бы из века, в котором проводились балы и дуэли. Жуть, короче. Плеваться хочется, ведь это все дело рук Крысеныша.

С ней-то я и встречаюсь, едва переступив порог кухни. Лена, или, как зовет ее мой отец, Леночка, – моя мачеха. Но я зову ее Крысенышем. Она ведь даже похожа на крысу, правда, прокачанную пластическими хирургами – окрашенные в пепельный цвет волосы, худое вытянутое лицо, острый нос, глазенки, моргающие искусственными ресницами, и рот

типичной сосалки – огромные, набухшие губы, которые почти всегда выкрашены красной помадой. Отец нашел ее на какой-то модной выставке и сразу притащил в дом.

А сейчас Крысеныш в черном брючном костюме стоит у окна и попивает кофе, прикладываясь своими красными губешками к чашке. Жаль, что окна здесь выходят не на ту часть двора, где припаркована моя тачка. Было бы классно.