Это чужое. Не мое. Нужно будет просто отдать их Тимуру. Как? Пока не знаю. Сейчас главное – не спалиться перед мамой. Поэтому захожу я домой с неприятным ощущением в животе. Готовлюсь то ли врать, то ли оправдываться, если мама заметит, что мой рюкзак неестественно раздуло. И по закону подлости, как только я вставляю ключ в замочную скважину, наша входная дверь распахивается сама, едва не двинув мне по носу. Мама уже стоит на пороге в пальто, накинутом на домашний халат, а в ее руках какое-то блюдо, укутанное полотенцем.

– Ой, Анютка, ты уже с пар? – Мама удивленно моргает.

– Да, отпустили чуть раньше, – киваю уверенно, а сама боком пытаюсь протиснуться в квартиру. Поворачиваться спиной нельзя. – А ты куда? – интересуюсь осторожно.

– К Наташе в соседний подъезд. Из Турции прилетела. В гости зовет. Посидим пару часиков, чаек с пирожками попьем. Я побежала, пока горячие еще. – Довольная мама трясет перед собой блюдом, от которого исходит умопомрачительный запах выпечки, быстро чмокает меня в щеку и радостно исчезает в подъезде, стуча по ступенькам каблуками.

Я не верю глазам и ушам. Закон равновесия вселенной, видимо, существует. Если где-то убыло, значит, где-то прибыло. В моем случае – если я где-то вляпалась, то где-то мне точно должно повезти.

Быстро закрываю за собой дверь, скидываю кроссовки и мчусь в ванную. Мама вроде бы обмолвилась про «пару часиков». Мои руки дрожат, когда я делаю

это: стаскиваю со спины рюкзак, достаю и развязываю пакет. Мне кажется, что этот чертов полиэтилен шелестит на весь мир. В пакете всего две вещи: черное худи и черные джинсы, которые летят в барабан стиральной машины первыми.

Следом собираюсь закинуть и худи, но зачем-то просто сижу перед раскрытой дверцей стиралки и держу в руках плотную черную ткань. Она вся в пыли, но от нее все равно исходит стойкий запах парфюма Тимура. Его терпкость слишком быстро заполняет собой мои легкие, а рот слюной. Пальцами сжимаю ворот худи и противлюсь одному неприятному, но непривычно навязчивому желанию.

Я зажмуриваюсь и резко выдыхаю. Бросаю худи в машинку к джинсам и с хлопком закрываю дверцу барабана. Я же не чокнулась, чтобы нюхать вещи Тимура? Порошок. Ополаскиватель. И режим быстрой стирки. Как только машинка шумно начинает заливать в себя воду, я буквально обессиленно растекаюсь на полу ванной. Прямо так. В верхней одежде.

Я растеряна и вымотана. И даже не могу представить, что будет завтра.

ГЛАВА 24

Тим

Закрутив скрипучий кран, опираюсь руками на ржавую раковину, смотрю в треснутое зеркало, висящее на обшарпанной стене. А из зеркала на меня смотрит помятая, исполосованная ссадинами рожа. У этой рожи все еще красные глаза.

Я грубо провожу ладонью по влажным щекам, подбородку, смахивая капли воды и ощущая колючесть на коже. Надо побриться, но в этом закутке с дыркой в полу вместо туалета вряд ли можно найти нужный инструмент. Ржавая бритва Пахома на раковине меня не очень-то и прельщает.

А ведь он здесь реально живет. Двадцать четыре на семь. Я никогда не спрашивал, но, похоже, ему и идти некуда. В отличие от меня. Ляпни я Пахому, что живу в особняке с охраной, где еду готовят повара и на завтрак можно легко заказать омара, он бы никогда не понял моего желания туда не возвращаться. Решил бы, что я тронутый на всю башку.

Наверное, так и есть. Потому что смотрю на свое отражение в старом зеркале и кривлюсь от одной мысли, что нужно ехать сейчас домой. Здесь, где вместо дорогих картин на стенах уличное граффити, повсюду вместо изящных статуэток торчат железные прутья, а вместо утонченного бомонда несколько раз

в неделю собирается толпа бешеных мужиков и парней, готовых порвать друг друга на куски, мне как-то уютнее, чем по месту моей прописки.

Стерев ладонью с лица капли, я возвращаюсь к Пахому. Он попивает чаек с баранками, когда захожу в его чулан.

– Сваливаешь? – спрашивает с набитым ртом.

– Сваливаю, – бурчу я. – Набери меня, когда будет понятно с реваншем.

Пахом с противным хлюпающим звуком втягивает чай из кружки:

– Ты отсидись пока.

– Мне нужны деньги.

– А не хрен было ставить все на самого себя. Есть такое выражение: жадность фраера сгубила. Ты слишком самоуверен, пацан. Приди в чувство. А то, как в прошлый раз, будешь кулаками мимо махать, – хмыкает Пахом осуждающе.

Воспоминания о прошлом бое тут же неприятно отзываются в теле и в голове. Стискиваю зубы от вспышки злости в груди. Сам не знаю, как так вышло. Я пропустил едва ли не все удары. Не мог сосредоточиться. Будто в первый раз вышел на бой. А ведь далеко не первый. Больше десяти лет я учился в боксе концентрации, самоконтролю и умению считывать противника по его движениям и взгляду. Медали, первые места, кубки по боксу в одно время были моими, пока все не пошло куда-то не туда.

И в этот раз я все провалил к чертям собачьим. Мне напихали крепких тумаков, от которых до сих пор трещит башка. Еще и деньги все проиграл. Но я должен отбить эти бабки как можно быстрее!

Только с таким намерением ищу на диване и возле него свои вещи. То, что одолжил мне Пахом из своего – старые спортивные штаны и футболка размеров