От моего голоса Тимура словно прошибает током. Он вздрагивает и садится. Все кровавые следы с его до сих пор немного отекшего лица исчезли, осталось лишь несколько заметных ссадин на щеке, подбородке и слегка припухшей нижней губе. Только глаза все еще красные.

– Ты?

– Я, – говорю спокойно и снимаю рюкзак с плеча, кладу его на стул и достаю таблетки. – Принесла лекарства.

– Я не просил.

– Меня попросили. Как самочувствие? – интересуюсь, игнорируя недовольный тон Тимура и его взгляд, направленный на меня. Не чувствовать его тяжесть, от которой неожиданно потеют мои ладони, невозможно.

– Нормально, – чеканит Тимур.

Аккуратно выложив все блистеры и упаковки на стол, замечаю лежащий на нем его телефон. Вот черт!

– Тебе бы родителям позвонить, – оборачиваюсь я к Горину. – Они же переживают.

И стоит мне только заикнуться об этом, в глазах Тимура словно мелькает молния. Вижу, как напрягается четкая линия его челюсти, а желваки дергаются.

– Принесла что хотела? Теперь вали, – шипит он сквозь зубы.

Это выходит у него так озлобленно и ядовито, что его слова ощутимо бьют по мне. Я застываю напротив Горина и просто хлопаю глазами.

– Что?

– Что слышала!

У меня противно свербит в носу, а в глазах жжет. И в легких как-то сразу становится меньше воздуха. Кажется, я опять собираюсь расплакаться. Второй раз за день перед этой хамской рожей? Это слишком. Тимур и хорошие манеры – это понятия, друг друга исключающие, но всему же должен быть предел.

Рывком закидываю рюкзак обратно на плечо и резко разворачиваюсь к двери. Делаю один широкий шаг к выходу, но на этом все. Торможу перед дверью. Будто бы я на поводке и любой мой шаг из этой каморки меня задушит. Сделает мою обиду моей же удавкой, потому что сейчас во мне ничего другого больше и нет.

Я вдруг четко понимаю: если уйду, не высказав ничего Тимуру, то буду всю жизнь об этом жалеть. Снова поворачиваюсь к этому хамлу и уверенно произношу:

– А ты ничего мне сказать не хочешь?

Тимур реагирует на мой вопрос своим привычным приподниманием правой брови:

– Например?

– Например, «Спасибо, Аня, что не дала мне сдохнуть там, под кустом», – одним махом слетает с моего языка.

– А я не звал тебя на помощь. – Тимур склоняет голову, а вялая ухмылка касается его губ. – Это был твой выбор.

Смотрю на него, и стук сердца нарастает в груди. Передо мной сидит человек, который буквально вчера ползал на карачках под кустами, а я на своем горбу тащила это тело почти без сознания, чтобы оно никуда не вляпалось, чтобы не дай бог ничего страшного не случилось. Не сняла это все на видео, не слила в сеть с каким-нибудь провокационным заголовком. Выслушала гадость в лицо, а потом отвезла его туда, куда меньше всего хотелось бы возвращаться. Прогуляла пары, потратила свою и без того скромную стипендию на лекарства. А что в ответ? Да, я сама решила так поступить, но, черт возьми! Неужели эта бритая башка настолько отбита, что в ней нет и капли человечности? И, наверное, не так уж Тимуру было плохо, если он находит в себе силы говорить гадости.

– Да что с тобой не так? – Я не выдерживаю. Слова хлещут сплошным потоком, без фильтра. – Ты умеешь нормально общаться? Или ты со всеми так? Ведешь себя как козел. Ходишь по университету весь такой расфуфыренный – смотрите, какой я крутой! А в боях ты участвуешь потому, что…

Внезапно Тимур поднимается с кушетки. Босой, в странных широких штанах, закатанных почти до колена, он надвигается прямо на меня. В упор смотрит так, что я неосознанно пячусь, пока не подпираю пятой точкой угол стола. Тимур засовывает руки

в карманы и становится напротив так близко, что я опять дышу парами еще не выветрившегося перегара. И вся моя бравада куда-то девается. Говорить все, что думаю, внезапно пропадает желание. Замолкаю под натиском прямого и пронизывающего взгляда.

– Договаривай. Я слушаю. – Тимур хмыкает мне в лицо.

И все то едкое, что так хотелось бросить в его охамевшую рожу, превращается в какое-то глупое прошение:

– Ты бы мог просто из вежливости сказать мне

«спасибо». И язык твой не отвалится, – говорю тихо, смотря прямо в зелено-карие глаза Тимура, окруженные красными нитями лопнувших капилляров. А в глубине его глаз ничего, кроме холода. И этот холод заставляет мое сердце стучать быстрее.

– Спасибо, – слетает хрипло с разбитых губ Тимура.

Его «спасибо» такое колючее, неуютное. Все, что я слышу в его благодарности, – это одолжение. Оно комом становится у меня в горле. Мне приходится протолкнуть это в себя, чтобы сдавленно ответить Горину:

– Пожалуйста.

А дальше мы так и стоим друг против друга, сцепившись взглядами. Не двигаемся ни он, ни я. Воздух между нами словно электризуется. Я четко ощущаю, как каждый волосок на моих руках приподнимается.