Сейчас я тоже вижу Аню под дождем. Такую же потерянную и жалкую. Но теперь не могу отвести от нее взгляда. Под ребрами жгучее чувство, что ее, потерянную и жалкую, я хочу защитить. И не только защитить. Я просто хочу ее… Вот так вот все может меняться в этой гребаной жизни.

Завожу мотор, только когда Аня скрывается за дверью своего подъезда. Выруливаю из узких улочек между типичными панельными многоэтажками и собираюсь вернуться в Богудонию. Но в Ростове с приходом дождя все водители моментально забывают навыки вождения, превращая даже самый прямой и широкий проспект в затор. Этот день не исключение. Я попадаю в длинную пробку на выезде из города. И уже около получаса моя машина почти не двигается.

В отличие от моих мыслей. Они прыгают по кругу. Только я знаю, что Аня ничего не сделает против этих гиен. Они сожрут ее и не подавятся. А в Ане столько доброты, что это скорее погубит ее, чем спасет. Да и семья Петровой слишком привилегированная. Неудивительно, что дрянь Полина решила отыграться именно на Ане. Против меня она бы никогда

не пошла. И никто бы не пошел. Все думают, что мой папочка горой за меня встанет. Решит все мои проблемы… Я неожиданно вязну в этой мысли. Зависаю в странном ощущении.

Решит. Все. Мои. Проблемы.

К голове обратно приливает вся кровь, что спустилась мне в штаны. Я даже не сразу сквозь шум в ушах слышу, что мне уже сигналят машины позади. Пробка сдвинулась с места, а я все стою посреди дороги… Я могу попробовать спасти Аню, только мне придется наступить себе на горло.

* * *

Приехать сюда оказывается легче, чем сделать первый шаг к тому, что может спасти Аню от отчисления. Я не хочу и носа показывать из машины. Ноги как свинцом налились. От одного осознания, что мне нужно войти в дверь отцовского дома, желудок будто иглами колет. Сижу в машине, прильнув затылком к подголовнику сиденья, и смотрю на ливень, полирующий лобовое стекло. Через него вижу очертания чертова особняка. Как же я ненавижу этот дом. Что бы ни случилось в моей жизни, я буду его ненавидеть.

Я хочу свалить отсюда. Завести тачку, нажать газ в пол, проехаться по этим сраным клумбам и снова исчезнуть. Но уверен: моему отцу уже доложили, что я здесь. Да, у меня есть электронный ключ от ворот, но в том, что отец приказал их заблокировать, я уверен тоже. Стук в боковое окно заставляет меня вздрогнуть и повернуть голову. В салон моей машины заглядывает один из охранников, одетый в черный дождевик. Нажимаю кнопку и опускаю стекло на двери.

– С вами все в порядке? – спрашивает он. – Давно вас не было.

– Отец дома? – отвечаю хрипло вопросом на вопрос.

– Дома, – подтверждает охранник, продолжая заинтересованно осматривать мою машину изнутри.

Усмехаюсь и этой же кнопкой поднимаю стекло обратно. Что он там пытался разглядеть? Или это отец попросил осмотреть тачку?

Как только оказываюсь снова отделенным от внешнего мира, понимаю: чем дольше сижу здесь, тем больше вероятность, что не смогу заставить себя выйти. И даже то, что я делаю это ради Ани, мне не поможет.

Я не хочу разговаривать с отцом. Не хочу видеть его. Там, в Богудонии, мне лучше. Я хотя бы не дышу ненавистью ко всему меня окружающему. Единственное, чем бы я сейчас с удовольствием воспользовался в доме отца, – это нормальный душ. Да к черту. Перед смертью не надышишься.

Выхожу из машины под проливной дождь. Накидываю капюшон ветровки, под ее полы тут же забирается сырой воздух. Надо бы взять еще какиенибудь вещи из дома. Иметь одну футболку и одну толстовку не прикольно. Но острая, как нож, мысль приводит в чувство. Куда взять-то? Как только я переступлю порог этого дома, то, возможно, от Богудонии останутся лишь воспоминания. Хочу ли я этого? Нет, конечно. Вечно я по чужим углам бегать не буду, но и заканчивать все так тоже планов не было. Все равно закрываю за собой входную дверь. И щелчок замка в ней как гильотина. Путь на свободу отрезан.

– Тимур Алексеевич? – В коридоре появляется наша горничная. Она спешно вытирает руки

о фартук и испуганно смотрит на то, как я скидываю кроссовки. – А… Ужин уже закончился, но я могу накрыть вам отдельно, если хотите.

– Не надо, – отвечаю холодно. Меня явно не ожидали видеть. – Где отец?

– Ушел в кабинет к себе, кажется.

– А Лена? – прислушиваюсь к звукам в доме.

– Елены Николаевны сейчас нет.

Отлично. Хоть какая-то приятная новость. Пересекаться с Крысенышем сейчас – это как быку красной тряпкой перед носом помахать. Сцепиться с ней в перепалке и сорваться мне ничего не стоит.

Я поднимаюсь к отцу в кабинет с чувством, что по мне каток проехался. Каждый шаг – это усилие над собой. Зверская пытка. Если бы я только знал, как можно помочь Ане по-другому, то ничто бы меня не заставило явиться к отцу. Встать перед ним и смотреть прямо в глаза. Как сейчас…

– Тимур? – Отец изображает удивление.

Он сидит в своем кожаном кресле, откинувшись на спинку. Верх белой рубашки вальяжно расстегнут, в руках стакан, наполненный, скорее всего, чистым виски. В небольшом кабинете зашторены окна, и свет идет только от лампы на отцовском столе.