пара футболок, джинсы, спортивные штаны, худи, белье. Планшет, ноутбук, личные документы также летят в сумку. Но руки трясутся. На трезвую голову и без похмелья моя решимость свалить отсюда хоть к черту на кулички значительно отличается от той, что руководила мной в прошлый раз.

Сердце долбится в ребра. Уши закладывает от стука пульса в висках. Застегивая молнию на сумке, я понимаю, что в этот конченый дом я больше не вернусь.

И если сейчас мой папашка станет у меня на пути, то все закончится плохо. Очень плохо для нас двоих. Потому что во мне уже кипит то самое чувство, которое приходит ко мне перед боем: желание увидеть мерзкую морду противника в крови у себя под ногами.

Но на выходе из дома я пересекаюсь лишь с Крысенышем.

– Ты? – Она морщит лицо при виде меня и, отвернувшись, ставит свою крохотную сумочку на пуф. – Вернулся, что ли?

Изо всех сил сжимаю в кулаке лямки спортивной сумки.

– Ухожу. Причем насовсем. Радуйся, – цежу я, засовывая ноги в кроссовки.

– Серьезно? – Лена оборачивается, а полы ее незастегнутого пальто расходятся.

И мне как воздух в легкие перекрывают. Обтягивающее платье моей мачехи демонстрирует уже прилично округлившийся живот. Заметив, куда направлен мой взгляд, Крысеныш специально открывает обзор: она демонстративно распахивает пальто еще сильнее, положив руки себе на талию. А я даже не знаю, что чувствую в этот момент. Наверное, зависть и жалость к ребенку одновременно… Ведь того, кого

родит Лена, возможно, в этом доме будут холить и лелеять, а не игнорировать и принижать, как меня… Но если нет, то мне искренне тебя жаль, малыш. Готовься травить себя ненавистью к собственному отцу.

Я молча достаю из кармана ветровки ключи от дома и кидаю их на пуф к сумочке Крысеныша. Они так громко ударяются о ее металлический ремешок, что Лена вздрагивает, недоуменно распахивая глаза. А я, не говоря больше ни слова, выхожу из этого проклятого дома. Пытается ли меня кто-то остановить? Нет.

Автоматические ворота легко разъезжаются перед моим капотом. Никто не бежит за мной вслед. Я замечаю лишь того самого охранника в зеркале заднего вида. Когда я выезжаю за пределы участка отцовского дома, он зачем-то выходит на улицу вслед за мной и стоит там до тех пор, пока я не сворачиваю на другую улицу. Хотел бы я, чтобы мой конченый папашка бежал за моей машиной, спотыкаясь? Да пошел он на хрен!

Но меня трясет до сих пор. Только в машине я замечаю засохшие кровоподтеки на правой руке ниже локтя. Видимо, обо что-то поцарапался, смахивая вещи с отцовского стола. И в этой же правой руке я все еще сжимаю брелок от автоматических ворот. Грею его в пальцах и не отрываясь смотрю на пустую загородную дорогу. И чем дальше я отъезжаю от дома отца, тем сильнее рвутся нити, связывающие меня с тем, что принято называть семьей. Не семья это. И никогда таковой не была. Лишь рядом с Аней я впервые за столько времени хотя бы вспомнил, что это такое – забота, беспокойство, нежность.

И если бы не ее строгая мама, я бы уже ворвался в их квартиру, сгреб Аню в охапку и свалил бы с ней на край земли. Да черт с ним, с краем земли. Сейчас

мне достаточно даже Богудонии. Спрятаться там от мира, трахаться с Аней напропалую и ни о чем не думать. Но сегодня мне придется вернуться туда одному.

Брелок от ворот жжет мне пальцы. Эта чертова штуковина словно склеилась с ними. Делаю несколько глубоких вдохов и выдохов и опускаю стекло. Я вышвыриваю брелок на полном ходу куда-то в камыши у дороги…

ГЛАВА 44

Несколько дней проходят в жутком напряжении. Я не могу ни о чем думать, кроме как о разговоре с ректором. Даже мысли о Богудонии и Тимуре не так лезут в голову, как мысль о моем предстоящем отчислении. Я хожу в академию со страхом. Все жду, когда на пару войдет кто-нибудь из деканата и попросит меня с вещами на выход, ткнув мне в нос приказ об отчислении. А пока его нет, я делаю вид, что у меня все хорошо. Особенно при маме. Улыбаюсь ей. Отвечаю на все вопросы, связанные с учебой, но незаметно скрещиваю пальцы то под столом, то в кармане домашних штанов.

Я даже не знаю, как ей все объяснить. И представить страшно. Но по самой академии уже поползли слухи. На следующий день после беседы с ректором Соня напрямую меня спросила: правда ли, что за драку с Петровой я теперь могу вылететь посреди семестра? Врать я не стала. После такой новости она весь день сама ходила как пришибленная. И одногруппники тихо перешептывались за моей спиной. Лишь наша староста попыталась осторожно узнать, в чем дело. Я так же осторожно ответила, что пока не хочу говорить на эту тему.

Я снова ходила к ректору в надежде услышать от него что-то другое. Но он лишь посоветовал