Вейлара кивнула.

— Учитесь.

— Невыносимо.

— Взаимно.

Даррен Ашкайр стал постоянным свидетелем при Архивной башне, хотя официально все еще числился курсантом. Его род прислал три письма: первое с угрозами, второе с требованием вернуться, третье с предложением «обсудить семейное недопонимание». Даррен принес все три Мавре.

— Что делать? — спросил он.

— Ответить на третье, — сказала Мавра.

— Почему?

— В первом они злы, во втором напуганы, в третьем начали считать. С теми, кто считает, иногда можно разговаривать.

Тэсса прочла письма тайком и заявила:

— Если твоя мать еще раз назовет тебя «неразумным мальчиком», я ей напишу.

Даррен побледнел:

— Не надо.

— Почему?

— Она приедет.

— Вот и посмотрю на женщину, которая считает бельевые шахты хуже скрытых печатей.

— Она ничего не знает про бельевые шахты.

— Значит, письмо будет образовательным.

С тех пор Даррен прятал семейные письма не от врагов, а от Тэссы.

Райвард остался ректором.

Не сразу. Комиссия Высокого круга временно отстраняла его еще два раза, оба раза неудачно. В первый раз Эйр-Кхар сел на крышу главного корпуса и смотрел на посланников так, что заседание перенесли. Во второй раз Нижний двор отказался выдавать хлеб на официальный прием комиссии, пока «не определится, кому теперь служит академия — людям или бумажным трусам». Соренна утверждала, что это была ошибка в поставке. Тэсса честно сказала, что не ошибка.

В итоге Высокий круг признал: до завершения дела живых жил Кхарн-Вейру нужен ректор, способный удерживать дракона без цепей.

Мавра добавила в протокол:

«Не удерживать. Сотрудничать».

Посланник долго смотрел на слово, потом подписал.

Теперь Башня Ночного Пламени больше не была тюрьмой.

Эйр-Кхар приходил и уходил. Иногда лежал на верхнем ярусе, иногда исчезал в горах, иногда спал у Гнезда. В первые недели люди шарахались от каждой его тени. Потом привыкли. Не перестали бояться — драконы не для того существуют, чтобы к ним привыкали как к котам. Но страх стал другим. Не перед безумным зверем в клетке. Перед свободным существом, которое смотрит и понимает.

Однажды Эйр-Кхар опустил крыло над входом в Нижний двор во время сильного града. Тэсса вышла, посмотрела вверх и сказала:

— Спасибо. Только не думай, что теперь тебе положен пирог.

Дракон фыркнул так, что с крыши посыпалась старая пыль.

На следующий день у входа в кухню лежал обугленный кусок горного кабана.

Соренна велела убрать «подарок этого крылатого безобразия» и потом три дня варила из него похлебку.

Райвард изменился медленнее, чем хотели слухи.

В романтических пересказах Нижнего двора, которые Тэсса распространяла с преступной скоростью, он якобы сразу стал мягким, трагичным, благородным и смотрел на Мирану так, что плавились оконные решетки.

На самом деле он все еще был резким, плохо спал, иногда отвечал приказом раньше мысли, потом останавливался и исправлялся. Он учился спрашивать. Не красиво, не всегда вовремя, иногда так напряженно, будто каждый вопрос был боем.

— Можно войти? — спрашивал он у двери Архивной комнаты.

И ждал.

Первый раз Мирана не сразу поняла, почему он стоит за порогом.

— Вы же ректор.

— Да.

— Это ваша академия.

— Нет.

Она тогда подняла глаза от документов.

Он стоял за дверью, высокий, темный, усталый, с рубцами у шеи и с таким серьезным лицом, будто от ее ответа зависел очередной драконий обряд.

— Входите, — сказала она.

Он вошел.

И с тех пор не открывал ее дверь без стука.

Сначала это раздражало. Потом смешило. Потом стало чем-то таким, к чему страшно привыкать.

Они не говорили о том, что было на мосту.

Точнее, говорили обо всем вокруг: о списках, о живых жилах, о новом отделе распознавания ложных связей, о Гнезде, о Серис, о Севарне, о Высоком круге, о том, что Эйр-Кхар снова пытался уснуть на крыше библиотеки и напугал двух магистров до молитвенного состояния.

Но не о словах Райварда:

«Когда станет можно спрашивать не из страха и не из долга, я спрошу».

Мирана помнила.

Он тоже.

Иногда это молчание стояло между ними теплым и опасным, как закрытая дверь, за которой горит свет.

Новый отдел распознавания ложных связей открыли в бывшем крыле Совета.

Это была идея Мавры, поддержанная Райвардом, Вейларой и, неожиданно, вторым посланником Высокого круга, который после трех недель в Кхарн-Вейре стал заметно хуже спать и лучше читать нижние строки.

На двери повесили табличку:

«Отдел проверки клятв, связей и добровольного согласия».

Тэсса прочла и сказала:

— Скучно. Надо было «Тут ловят брачную ложь за хвост».

Мавра ответила:

— На внутренней печати напишем короче.

— Как?

— «Не врать».

Так и сделали.

Маленькими буквами на внутренней стороне печати.

В отделе работали странные люди: Мирана с даром слышать ложь в крови; Эллара, которая чувствовала вычеркнутые имена; Вейлара, знавшая зеркальные клятвы изнутри; Ильмар, который проверял ритуальные следы и больше не писал «горячка» там, где видел насилие; Мавра, которая приходила «только посмотреть» и оставалась на четыре часа; Даррен, который вел свидетельские записи; иногда Тэсса, хотя официально она там не работала.

— Я просто прохожу мимо, — говорила она, сидя на столе с яблоком и читая чужой протокол вверх ногами.

— В третий раз за утро? — спрашивала Вейлара.

— У меня сложный маршрут.

Первое дело отдела было не громким.

Девушка из младшего рода хотела проверить брачный договор с драконом из дома Орнель. Никаких цепей, никаких Лазаретов, никаких исчезновений. Просто страх: а вдруг ее желание уже переписали красивыми словами?

Мирана и Вейлара читали договор вместе. Эллара держала рядом чашу с пеплом. Ильмар проверял браслет. Райвард не вмешивался, только поставил охрану у коридора, чтобы род Орнель не «поторопил процесс».

Договор оказался почти честным.

Почти.

В нижней строке, в маленькой приписке, было право дома отменить отказ невесты «при угрозе родовой стабильности».

Вейлара обвела строку чернилами и сказала:

— Вот сюда обычно прячут клетку.

Девушка расплакалась.

Не от ужаса. От облегчения, что клетку нашли до свадьбы.

Тогда Мирана впервые подумала: может быть, из всего этого действительно вырастет не только боль.

Но не все шло ровно.

Живые жилы боялись открываться. Некоторые высшие дома начали прятать служанок, воспитанниц и дальних родственниц, чтобы те не попали в списки проверки. Высокий круг тянул с главным решением. Севарн молчал в заключении, что было хуже угроз. Серис присылала зеркальные осколки без слов: то в окно Вейлары, то в архивный ящик, то однажды в миску с тестом, после чего Соренна объявила зеркальную магию «антисанитарией высшего уровня».

Мирана знала: их война не закончена.

Просто первая книга жизни наконец перестала писаться только чужими руками.

Вечером, когда отдел закрыли после очередного длинного дня, Мирана осталась одна в комнате. На столе лежали три договора, список новых живых жил из западного крыла, письмо от комиссии Высокого круга и тонкая записка от Эллары:

«Я ушла на кухню. Соренна сказала, что если я научилась держать кружку, научусь держать нож для овощей. Если не вернусь — мстите моркови».

Мирана улыбнулась.

За окном темнело. Башня Ночного Пламени больше не светилась печатями, только в верхнем ярусе время от времени вспыхивал черный огонь. Эйр-Кхар был там.

Она устала.

Не так, как в первые дни, когда усталость была почти смертью. Теперь — обычная, человеческая, рабочая. От бумаг, разговоров, чужих слез, решений, от того, что каждый день приходилось выбирать слова точнее, чем хотелось.

В дверь постучали.

Три коротких удара.

Она сразу узнала.

Не по магии. По паузе после. Райвард всегда ждал так, будто давал двери время подумать.

— Войдите, — сказала она.

Дверь открылась.

Райвард стоял на пороге без ректорского плаща. В темной рубашке, с расстегнутым воротом, с рубцами у шеи, которые уже не прятал. В руке — маленькая деревянная коробка.

— Поздно работаешь.

— Вы тоже.

— Я не работаю.

— Опасное заявление для ректора.

Он посмотрел на бумаги на ее столе.

— Я могу уйти.

— Вы только вошли.

— Именно поэтому могу.

Она отложила перо.

— Оставайтесь.

Он вошел и