— Мне было, наверное, восемь. — Пауза. — Отец тогда думал, что из меня выйдет неплохой военный. Он не думал, что выйдет то, что вышло.

— Что вышло?

Он помолчал.

— Слишком много, — сказал он, и в этом «слишком много» было не высокомерие, а что-то усталое — как у людей, которые всю жизнь несли что-то тяжёлое и в какой-то момент перестали понимать, как иначе.

— Это звучит не как комплимент себе, — заметила Алина.

— Это не комплимент, — сказал он. — Это просто — так получилось.

Она думала об этом несколько шагов.

— Миша с динозаврами тоже так думал, — сказала она. — Что у него получается слишком много всего. Он болел часто, и каждый раз — серьёзно. Мама его говорила: «Он слишком яркий, поэтому так». — Пауза. — Я не уверена, что это правда. Но мне нравилась эта идея.

Каэрн ничего не сказал. Но что-то в его шаге изменилось — стало чуть свободнее.

Площадь Семи Ветров была именно такой, какой он её описывал: большой, открытой, с фонтаном в центре, который действительно работал — вода шла негромко, парила в холодном воздухе. Скамьи вокруг фонтана были заняты — горожане, которые пришли сюда просто так, без дела, с тем особенным видом людей, которые умеют быть нигде и ни при чём.

Алина остановилась у фонтана.

— Он с подогревом, — сказала она. — Пар идёт. И... — Она наклонилась чуть ближе. — На дне монеты. Много. Разные.

— Здесь принято бросать монету и загадывать желание, — сказал он. — Старая традиция.

— У нас тоже есть такая. — Она выпрямилась. — В разных местах.

— Ты бросала?

— Редко. — Она помолчала. — Не очень верю в это.

— В монеты?

— В то, что желания сбываются, если правильно бросить монету.

— Во что веришь тогда?

Алина думала.

— В то, что желания сбываются, если правильно действовать, — сказала она. — Это медицинская деформация, наверное. Привыкла к тому, что всё зависит от того, что делаешь.

— Не всё, — сказал он.

— Нет, — согласилась она. — Не всё.

Она почувствовала, как его рука нашла её руку — не запястье, как раньше, а ладонь. Просто взял — спокойно, без вопросов, как берут что-то, что своё, — и она почувствовала его пальцы между своими, тепло, сухое и ровное, и то, как её рука легла в его руке так, как будто всегда там была.

Они стояли у фонтана, и она смотрела на воду, и он стоял рядом с ней и держал её руку, и ничего не происходило — просто площадь, просто фонтан, просто холодный синий день, — и это было таким простым и таким невозможным одновременно, что у неё перехватило горло.

— Что ты видишь? — спросил он тихо.

— Фонтан, — сказала она. — Воду. Монеты. — Пауза. — Нас.

Он молчал.

— Это хорошо? — спросил он.

— Да, — сказала она. — Это хорошо.

Они провели в городе несколько часов.

Она описывала, он рассказывал — и постепенно её город и его память складывались в один, общий, где башня с медной крышей стала зелёной, а мальчишки с обручем бежали там, где он сам когда-то бежал, и всё это было странной, тихой близостью — не физической, хотя и она была, — а той, которая бывает, когда понимаешь, что видишь мир одинаково. Что смотришь на одну вещь и думаешь об одном.

На рынке она остановилась у клетки с птицами — теми самыми, синие хвосты, которых он называл кервами.

— Они поют по ночам? — спросила она.

— Тихо. Как будто разговаривают, — сказал он. — Не для людей — для себя.

— Красиво.

— Ты когда-нибудь слышала, как поют птицы, которых не слышат другие? — спросил он.

— Нет. — Она смотрела на кервов — маленьких, неподвижных, с синими хвостами, которые казались нарисованными. — Откуда вы знаете, что они поют для себя?

— Потому что это единственное объяснение, — сказал он. — Если поёшь для других — поёшь громче.

Алина смотрела на птиц и думала об этом.

— Купить? — спросила она.

— Нет, — сказал он. — Они плохо живут в клетке.

Она обернулась к нему. Он стоял рядом — совсем близко, как они ходили весь день, плечо к плечу, — и его лицо в полуденном свете было таким же, как всегда: спокойным, закрытым снаружи, и чем-то другим — изнутри, если смотреть долго.

— Вы и в замке не держите птиц, — заметила она.

— Нет. Не хочу ничего удерживать там, где ему не хочется быть, — сказал он просто.

Она смотрела на него. Он, видимо, почувствовал этот взгляд — или что-то в её молчании, — потому что повернул голову в её сторону.

— Что? — спросил он.

— Ничего, — сказала она. — Просто слушаю.

Его рука была рядом с её рукой — они давно уже шли не взявшись, просто близко, так, что костяшки иногда касались, — и сейчас она почувствовала, как его пальцы нашли её пальцы снова, без слов, просто взяли.

Она ответила — тоже без слов, сжала чуть. Они пошли дальше.