К вечеру они вернулись в резиденцию. Герт поставил ужин и ушёл с той деликатностью, которая у него, кажется, была врождённой — или хорошо выученной за долгие годы службы. Алина сидела у камина и грела руки — ноябрь давал о себе знать даже здесь, в тёплом городе, — и Каэрн сидел напротив, и между ними был маленький столик с чаем и хлебом.

— Расскажи мне про свою работу, — сказал он.

Алина посмотрела на него.

— Зачем?

— Хочу понять.

Она думала секунду, с чего начать.

— Я работала в детской больнице, — сказала она. — Педиатрия, значит — дети. Маленькие люди, которые не умеют сказать, где болит, — приходится угадывать. — Она поставила кружку на колено. — Это самое сложное и самое интересное одновременно: когда человек не может сформулировать, что не так, — нужно смотреть иначе. Не слушать слова, а смотреть, как он дышит, как держит руки, как реагирует на свет.

— Ты так смотришь на всех, — сказал он. Не вопрос.

— Наверное, — согласилась она. — Это уже не выключается.

— На меня?

— На вас — особенно, — призналась она.

Молчание.

— И что видишь?

Алина смотрела на него — на этот профиль в свете камина, на то, как огонь ложился на его лицо, мягкий, подвижный, — и думала, что говорить правду страшнее, чем не говорить, но она давно уже перестала бояться его реакции.

— Вижу человека, — сказала она, — который привык быть нужным всем — и совершенно разучился быть нужным себе. — Пауза. — Который знает цену словам, потому что произносит их мало. — Ещё пауза. — Который боится надежды сильнее, чем темноты.

Тишина. Камин потрескивал.

— Это точно, — сказал он наконец. Тихо. Без защиты.

Он встал — медленно, без той военной резкости, с которой обычно двигался, — и подошёл к камину, встал рядом с ней, спиной к огню. Она не вставала, смотрела на него снизу вверх, и он стоял близко — близко, как стоят люди, которые уже давно перестали соблюдать расстояние между собой.

— Алина, — сказал он.

— Что.

Он опустился на одно колено перед её креслом — неожиданно, и она едва не вздрогнула, — и его лицо оказалось на уровне её лица, глаза — прямо напротив её глаз, с той точностью, которая каждый раз делала с ней что-то, чему она не придумала названия.

— Ты завтра уйдёшь, — сказал он. Не завтра в прямом смысле — она это поняла. Когда-нибудь уйдёшь.

— Да, — сказала она.

— Я это знаю. — Его руки легли на подлокотники кресла по обе стороны от неё — не касаясь её, просто — рядом. — И всё равно — я хочу, чтобы ты была здесь. Сейчас.

Алина смотрела на него — совсем близко, ближе, чем когда-либо, — и чувствовала тепло от его рук на подлокотниках, и от камина за его спиной, и от него самого, который был в полуметре от неё и при этом казался ближе, чем если бы касался.

— Я здесь, — сказала она.

Он поднял руку — медленно, с той осторожностью, с которой делают то, что боятся испортить, — и коснулся её лица. Тыльной стороной пальцев, едва, вдоль скулы — как прикасаются к чему-то, что хотят запомнить через тактильную память, потому что другой нет.

У Алины остановилось дыхание.

Пальцы его прошли вдоль скулы, вдоль линии челюсти — медленно, читая её лицо так, как читают страницу в темноте. Она сидела совершенно неподвижно и чувствовала каждое касание — лёгкое, без нажима, но такое точное, что от него шли мурашки по всей коже, от лица до кончиков пальцев.

— Ты выглядишь именно так, как звучишь, — сказал он тихо.

— Как я звучу?

— Прямо, — сказал он. — И тепло одновременно. — Его пальцы остановились у её виска, в волосах, едва касаясь. — Это сложно совместить, но ты совмещаешь.

Она подняла руку и накрыла его руку своей — мягко, не отталкивая, просто держа.

Они были в полуметре друг от друга. Его лицо — напротив её лица, белые глаза в свете камина, и она видела в них что-то, чего не видела раньше: что-то открытое, незащищённое, настоящее — то, что бывает у людей, когда они перестают держать оборону.

— Каэрн, — сказала она.

— Что.

— Я хочу вас поцеловать, — сказала она тихо. — Можно?

Молчание было таким, что она слышала, как горит камин.

Потом он сказал:

— Да.

Она наклонилась вперёд — самую малость, потому что идти было близко, — и поцеловала его. Осторожно, коротко, без требований — просто губы к губам, тепло, секунду, — и почувствовала, как он на мгновение замер, а потом ответил — не порывисто, не жадно, а так, как отвечают на что-то, что ждали и не верили, что будет.

Через несколько секунд она немного отстранилась. Смотрела на него — совсем близко.

Его рука всё ещё была у её виска, в волосах.

— Ты сделала это первой, — сказал он тихо.

— Вы бы не решились, — сказала она.